Андрей Анатольевич Посняков 
Зов крови

Варвар – 3

Ведунская серия (АСТ) – 

предоставлено правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=19436431
«Андрей ПОСНЯКОВ «Варвар. Зов крови». Серия «Ведунская серия». Литературно-художественное издание»: Издательство АСТ. Издательский дом «Ленинград»; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-097568-6
Аннотация

Миронов, в пятом веке – от южнорусских степей до Галлии – известный как князь Радомир, вынужден вновь вернуться в прошлое. Их род, их селения постигла злая участь – страшная эпидемия чумы, пришедшая с запада вместе с уходящими гуннами. Болезнь не щадит никого, и только князь и княгиня, как сакральные символы рода, могут остановить черную смерть, источник которой – проклятье Аттилы. Мертвый, он так же страшен, как и живой. Венец бургундов, дающий власть, тот, что правитель гуннов давно искал и обрел лишь перед самой смертью, необходимо вернуть, положить в его могилу… которую еще нужно отыскать.
А чума свирепствует все сильнее, уже вымерла большая часть рода и некому хоронить умерших. Вся округа, леса, поля и степи дышат ужасной смертью, спасение от которой – в руках Радомира и бургундской девы Хильды.

Андрей Посняков
Варвар
Зов крови

Глава 1
Лето. Где-то на юге России
Станица

«Привет участникам двадцать седьмого слета юных туристов» – растянутый кумачовый лозунг пожаром ударил в глаза. Рад зажмурился, потряс головой – исчезнет ли морок? Нет, не исчезал – все так же краснел на фоне светлого неба растянутый меж двумя березами баннер. «Привет…»
– Привет, привет, – довольно усмехнулся молодой человек.
Как ни странно, но особой радости он почему-то не чувствовал – душа не пела и сердце не ёкало, не рвалось из груди, и не хотелось обнять небо. Может быть, потому что все же еще не до конца верилось. Может быть, опять промахнулся, как в прошлый раз, когда, вернувшись из середины пятого века вовсе не в свое время, а в тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год, да еще не в свой мир, а в какой-то параллельный, где Лаврентий Павлович Берия вовсе не расстрелян, не враг народа и не английский шпион, а наоборот, – достойный член правительства, первый заместитель Маленкова. От этого, кстати, жизнь советских людей вовсе не ухудшилась, а даже лучше стала.
Рад, Родион, Радик… Радомир, как называли его там… в пятом веке, где Рад, в общем-то, оказался случайно, провалившись в болотную жижу во время таких же соревнований. Таких же… Этих же? Может, сюда же и вернулся? Может, его даже и искать не начали? Вроде как утро еще раннее, с ночного ориентирования далеко не все прибежали.
Молодой человек снова зажмурился: а вдруг все, что с ним случилось – сон? Как в старом фильме – упал, потерял сознание, очнулся – гипс. То есть не гипс – середина пятого века от Рождества Христова. Селение словен – они же склавины, анты – соседи готы… Еще и гунны, гепиды, военный поход, Аттила… слава Господу, уже мертвый. Хильда… Конечно же – Хильда! Неужели и она привиделась? Законная венчанная супруга – юная готская дева (по отцу, как выяснилось, бургундка), голубоглазая красавица с длинными, цвета белого золота, волосами. Ее Родион видел в снах… как и она его. Еще до встречи. Так что же, действительно все привиделось? И не было ничего: ни великих битв, ни отчаянных схваток, ни верных друзей, ни Влекумера-жреца, ни… ни даже пятьдесят восьмого года с бежевой «Победой», на которой, кстати, и ушли… ушли в прошлое, а потом вырвались… Вот сейчас вот вырвались… наверное. Если было все… Радик вовсе не ощущал себя сейчас почти былинным героем и вождем – князем! – Радомиром, чье имя и чью судьбу столь удачно примерил. Он был сейчас тем, кем и являлся – молодым двадцатилетним парнем, заядлым туристом, шофером, недавно отслужившим в армии и приехавшим на туристский слет. Друзей посмотреть, себя показать. А тут какое-то болото… Вон, до сих пор вся одежда в тине!
Одежда?
Заляпанные в густо-зеленой болотной жиже штаны, узкие, шерстяные, поверх которых – кожаная оплетка обувки… Темно-зеленая рубаха, длинная и тяжелая, богато расшитая по вороту, манжетам и подолу, пояс… Обтянутые зеленым сафьяном ножны на перевязи, а в них – меч! Ну, конечно же – меч! Верный клинок по имени «Гром Победы», подарок названого братца Истра. Очень хороший меч, выполненный из нескольких видов металла, закаленный, с проступающим из глубины клинка, если подышать, рисунком… Гибкий, прочный, с углублением – долом – для крепости и легкости, а вовсе не для стока крови, как почему-то многие думают. Гарды, по сути, нет, лишь полукружье, зато щедро украшенная золотом рукоять. Цены такому мечу нет, оружие доброе, даже больше, чем оружие – друг! Гром Победы.
Вытащив клинок, Родион – князь Радомир! – поцеловал оружие и, убрав его обратно в ножны, обернулся на крик.
– Радо-м-и-и-и-ир! Ты где, милый? – Кричала-звала Хильда, красавица жена, любимая, ради которой… Господи, как хорошо, что все было! Есть…
– Я здесь, люба. Сейчас иду.
Оглянувшись на баннер, молодой человек быстро зашагал к болоту, где, за кустами, виднелась бежевая «Победа». На ней и ушли, а иначе – только с кровью. Как объяснял жрец Влекумер – та еще сволочуга! – переход требовал жертвы, крови. Человеческой, разумеется. А на хорошей скорости можно было уйти и так. Как вот они и ушли. Ушли… Наконец-то!
– Ах, ты ж моя краса! – подбежав, Рад обхватил супругу, поднял на руки, крепко целуя в губы.
– О, мой князь… – Хильда обняла мужа за шею. Так вот, вместе, они и повалились в траву, мягкую и густую, напоенную сладким запахом клевера и терпкостью растущих рядом кустов. Смородина, дрок, бузина? А может, малина?
– Родная моя…
Покрывая поцелуями нежную шею любимой, молодой человек снял с нее пояс, а затем и тунику… верхнюю… нижнюю… Тут же сбросил и свою, в траву, рядом, накрыл губами трепетную и упругую женскую грудь, утонул в голубых глазах, словно в озере… в море, в океане, провалился в сладострастную негу, из которой не хотелось выходить никогда, никогда, никогда…
Гибкие загорелые тела сплетались в густой зелени трав, в синем высоком небе радостно пели птицы… туда же улетали и души влюбленных, кружили над напоенной утренним солнцем землею, поднимаясь все выше и выше.
– Ах, – сладостно застонала Хильда, Радомир тоже выкрикнул что-то… непонятно, что… то ли крик, то ли стон…
Где-то рядом, в кустарнике, кто закашлялся. Потом громко чихнул.
В изнеможении раскинув в траве руки, красавица тихонько засмеялась. Рад же, вздрогнув, приподнялся на локте:
– Кто здесь?
– Туристы мы…
– Будьте здоровы.
– Вы бы это… – в кустах явно замялись, не зная, как и сказать.
Голос-то явно принадлежал человеку пожилому и, верно, тактичному, совестливому…
– У нас тут соревнования… Гать…
– А, гать! – Родион поспешно натянул одежку, похоже, мужичка-то этого он знал. – Так и мы тоже – туристы. У Валентиныча…
Михаил Валентиныч – он же просто Валентиныч, или совсем уж по-простому – дядя Миша – и был капитаном команды.
Одевшись, молодой человек шепнул: «Подожди, милая» – и быстро зашагал к кустам, за которыми виднелась недавно выкопанная траншея с положенными поперек нее бревнами и вдоль – жердинами – туристская полоса препятствия, именуемая «гать».
А седенький, в синем спортивном костюме, мужичок, был на этом этапе судьей и вот, видать, ждал команду. Как же его, блин… Олег Константинович? Или Константин Олегович?
– Здрасте, Олег Константинович!
– Константин Олегович. Здоров, брат! – мужичок протянул руку, сухую и жилистую, и несколько сконфуженно хмыкнул: – С женой тут или…так?
– С женой.
– Вот и славно.
– Константин Олегович, а я вас с Калуги помню. Шесть лет назад… я там еще с дерева в лужу упал – вот смеху было!
– Калуга? – судья прищурился. – Ну, как же, помню, помню… Только, кажется, там с дерева-то Радик падал, тоже из Валентиныча команды паренек. Ты на него, кстати, похож чем-то… немного, но… Есть что-то общее. Часом не родственник? Кстати, как Радик-то, навещаете его?
Молодой человек прикрыл глаза, стараясь не показать удивления – он пока еще не понимал, о чем идет речь. А потому дальше беседу продолжал осторожненько – навещаем, мол…
Навещаем… Интересно только – где? Что, они ему тут могилку уже успели выкопать? Рядом вот, на болоте.
– Да-а, – Константин Олегович сочувственно почмокал губами. – Вот уж не повезло парню, в такую жару – в больнице лежать. Как у него нога-то? Заживает? Правду говорят – перелом?
– Похоже на то, – озабоченно протянул Радик. – Мы вот с женой как раз сегодня его навестить собрались. Блин… не помню, сколько до райцентра примерно.
– Да километров двадцать, – охотно подсказал судья. – Вовку Михалыча из Чудского знаешь?
– Ну да! – вспомнив, радостно закивал молодой человек. – Длинный такой, с усами… Мы с ним года три назад за пивом ездили, в Марий Эл.
– Помню я Марий Эл, – собеседник улыбнулся. – Хорошо тогда провели все, и, главное, с погодой повезло.
– Машина-то у него та же – старый джип? Красная такая…
– Она. Новой еще не купил, говорит – и на этой неплохо, – судья вдруг замолчал и прислушался. – Ага, бегут уже.
– Ну, не буду мешать. Приятно поболтать было. Бывайте, Константин Олегович.
– И тебе того же. Радику привет.
Родион уже отошел на десяток шагов, когда Константин Олегович его окликнул:
– Вы это, поторопитесь с супругой своей – Вовка-то уже сейчас выезжает.
– Спасибо! А он по какой дороге?
– Да тут, недалече, – судья показал рукой. – Вон, по той тропке выйдете. Ой… – Вот только сейчас собеседник обратил внимание на странный наряд Рада. – Ты чего это так…
– А-а-а… к художке готовимся! Конкурс художественной самодеятельности в этом году – точно выиграем!
Константин Олегович хмыкнул:
– Ну, судя по костюмам – да. Это у вас национальный?
– Гм… можно сказать и так.
– Марийцы тоже в национальных, и эти, с Урала…
– «Кубинцы», что ли?
– Они.
Вообще-то, местечко называлась «Сива» – то ли городок, то ли поселок городского типа. Сива… Но все почему-то читали его по-латыни – Куба. Вот и прозвали тамошних туристов «кубинцами».
– А марийцы еще и бога своего с собой привезли, – крикнул вдогонку судья. – Целого идола. Вчера ему целую ночь молились, коньяком поили… Так что еще как посмотреть, кто завтра художку выиграет!

Оставив Хильду присматривать за «Победой», Родион пустился по указанной тропке бегом. Оно, конечно, можно было бы, и на «своей» машине съездить, да вдруг гаишники? Покажите-ка, мол, документики? А где документики? В «Победе», вестимо… техпаспорт… в пятьдесят четвертом году выданный. И владелец – МТС, вовсе не компания сотовой связи, а машинно-тракторная станция. Тем более, раз уж тут такая оказия – джип. Да и за супругу можно было не волноваться – что ей тут сделается-то? Местные сюда, к болоту, не ходят, а туристы – народ незлобивый, мирный.
– Только ты побыстрее, милый, – прощаясь, крикнула Хильда.
– Постараюсь. А ты не скучай, можешь даже вздремнуть пока.
– Милый… – Юная супруга вскинула брови. – А мы… мы там, где надо? В твоем племени? Не как в прошлый раз?
– Вот это-то я и хочу выяснить.
Кроме усатого и длинного Вовки Михалыча, в красном джипе еще уместилось двое парней и девушка, ну и Родиона взяли, едва стоило рукой махнуть.
– В райцентр?
– Туда.
– Радика навестить не подбросите?
– Мы и сами навестим, только потом к друзьям уедем, а в лагерь только завтра вернемся.
– Ничего. Уж до лагеря я как-нибудь доберусь – попутки ходят.
Молодой человек уселся на заднее сиденье, рядом с рыжей девицей в короткой – выше некуда – юбке:
– Ничего, не зажал?
– Сиди, сиди… Ты чего в таком прикиде-то?
– Художку репетировали. А сказали – Михалыч в райцентр едет, я и побежал… некогда было и переодеться.
– Да уж подождали бы, ладно, – обернулся из-за руля владелец джипа. – Прикид, конечно, да… Местные точно за артиста примут. Все девки твои, верно, Аллочка?
Рыжеволосая Аллочка томно засмеялась, едва не подавившись жвачкой – машину как раз тряхнуло на какой-то коряге.
– Ничего, ничего… – Родион тут же похлопал закашлявшуюся девушку по спине.
Аллочка благодарно кивнула:
– Спасибо.
И посмотрела на молодого человека уже более пристально:
– Тебя как звать-то?
– Ра… Роман.
– Ты, Ромик, на Радьку чем-то похож. Ну, ведь похож, верно?
Тут уже на Радомира выпялились и остальные, что молодого человека отнюдь не порадовало, хоть, конечно, его случайные попутчики вовсе не были древними людьми, подмечавшими все. Уж тех-то в подобных случаях не обманешь!
– Похож, да, – обернувшись, согласно кивнул сидевший на переднем сиденье парень, которого Рад видел и раньше, только вот, как зовут, не помнил. То ли Толик, то ли Шурик…
Рыженькая Аллочка хлопнула в ладоши:
– Вот! И Толик, заметил. Ага, значит, Толик все-таки… Девушка снова повернулась к Раду:
– Только ты, Ромик, конечно, повыше, в плечах шире… такой основательный, крепкий! Радьке до тебя далеко… Но… вот бороду тебе сбрить, да подстричься – похожи будете очень. Лица у вас у обоих такие… запоминающиеся. Только Радик, он более такой, наивный, что ли… Хоть и в армии успел послужить. Ой, как мы с ним три года назад зажигали! В Хосте, помните?
– И не в Хосте, а в Каньоне Дьявола, рядом с колхозом «Красный рассвет», – тут же поправил Рад.
– О, и ты там был? Что-то я тебя сразу не вспомнила!
Зато Родион вспомнил. Действительно, с этой вот рыжеволосой Аллочкой они и зажигали на дискотеке под открытым небом. Правда, дискотека не долго длилась – гром загремел, затем – ливень. Целовались уже в палатке, а до большего дело не дошло – слишком уж кругом людно было. Только вот эта Аллочка тогда блондинкой была… крашеной. И стрижка – в каре, а не как сейчас – по плечам волосы. Трудно узнать.
– Как хоть Радик-то не уберегся? Ну, зачем он в это поганое болото полез? А там еще и яма, овраг…
– Наверное, путь хотел срезать.
– Вот и срезал. Теперь остаток лета – коту под хвост.
– Ничего, парень он молодой, крепкий. Быстро восстановится, еще в следующем году всех нас в «личке» сделает.
– А вот это – запросто!

По радио звучал какой-то сопливо гнусный шансон – никакой другой музыки местные FM-станции почему-то не передавали. По обеим сторонам шоссе проносились бескрайние поля, засеянные желтым подсолнухом и кукурузой. Кое-где поля прерывались бахчами, и тогда в открытые окна джипа врывался сладкий аромат дынь и арбузов. Пригревало солнышко, но еще не пекло. Шеренгами стоявшие вдоль дороги тополя приветливо шевелили кронами.
– Вон станица, – водитель кивнул на повертку. – Говорят, когда-то и там больница была. Года два назад сократили.
– Какой-нибудь «Газпром» лучше бы сократили, – угрюмо буркнул Толик. – Или «Роснано»… Рос-пилнано… Вот как людям без больницы жить? Станица-то не маленькая, тысяч семь. Да еще хутора, деревни? А там ведь одни старики, где им до райцентра добраться.
– Хорошо хоть дорога есть.
– Да, дорога хорошая.
В этот момент позади раздался вдруг утробный рев сигнала, и мимо красного джипа Вовика Михалыча промчался черный лаковый внедорожник «Тойота – Лэнд Круизер».
– Вот сволота! – покачал головой Михалыч. – Я сто двадцать иду, а они… все сто пятьдесят. И куда так нестись?
– Главное – зачем? Ведь тут и торговцы на обочинах, и детишки на велосипедах.
– А давайте остановимся, чего-нибудь купим.
– Нет уж! – решительно возразил водитель. – Помню я, как по приезде коньяк купили. Так же вот, на обочине. Так я с того чертова коньяка… Так что терпите до магазина, девчонки!
Впереди уже показался райцентр, приехали – стандартные пятиэтажные домики времен брежневского социализма сменились сталинским псевдоклассицизмом с обсыпавшейся от времени штукатуркой.
– Районная администрация, – тоном профессионального экскурсовода пояснил Михалыч. – Бывший райком партии. Вон, еще и Ленин с протянутой рукой стоит, видите?
– Ой, точно!
– Где? Где Ленин?
– Проехали уже, Аллочка. Сейчас и больница.
Районный стационар располагался рядом с администрацией, на углу двух широких, усаженных разлапистыми каштанами, улиц. Высокий глухой забор, выкрашенный светло-желтой краской, распахнутые настежь ворота, за которыми виднелись обшарпанные от времени – тоже в сталинском стиле – постройки, как видно – отделения различного профиля. Главное же – административное – здание было новым, трехэтажным, из стекла и бетона. Этакий местный модерн.
Выйдя из джипа, туристы прикупили в приткнувшемся напротив регистратуры киоске синие бахилы и, натянув их на ноги, дружной толпой завалились в палату, благо идти было недалеко – травматологическое отделение располагалось здесь же, на втором этаже.
– Можно? – первой в палату заглянула Аллочка. И тут же обернулась. – Заходим, ребята! Не спит.
Сглотнув образовавшийся в горле ком, Рад вошел последним, скромненько встав за спинами посетителей. Глянул на лежавшего на койке парня с забинтованной ногой…
Словно в зеркало посмотрел.
Сомнений никаких не осталось. Он!
Точно – Миронов Родион Даниилович, каким был и сам Радомир года два-три назад. Молодой, только что отслуживший в армии парень, подтянутый, крепкий, однако вовсе не такой мускулистый и сильный, как сейчас Рад. А помаши-ка мечом да секирой! Не такие еще мускулы нарастишь!
А в остальном все то же – одно лицо. Светлые, волной, волосы, карие глаза…
– А ты неплохо выглядишь, Радик. Нет, в самом деле неплохо! – присев на край койки, неумолчно щебетала Аллочка. – Короче, мы тут тебе кое-что принесли – как бы фрукты…
– Лучше как бы пивка притаранили, – ухмыльнулся больной.
Вовик с Толиком переглянулись и дружно хмыкнули:
– Уже! Вон, в пакетике четыре банки. Мы его под койку поставим. Врачи-то не отберут?
– Хэ! Пусть только попробуют.
Он! Он! Испытав недюжинный шок, Радомир осторожно покинул палату. Встал, опершись спиной о стену длинного коридора, вытер рукавом выступивший на лбу пот.
Странно все получалось. Он, Родион – вот, здесь стоит, у стены. А кто же тогда там, в палате? Тоже он? Получается, что так. Выходит, что тот лежащий с загипсованной ногой парень – и есть истинный Радик Миронов! Именно так все и считают, да и он сам… Спрашивается, а кто же тогда Радомир? Отражение, фантом, морок? Или, по-модному говоря – аватар?
Аватар, блин… Может, лучше сказать, тот, кто там в палате лежит – аватар? Да нет, пожалуй.
И что теперь делать?
Снова утерев пот, молодой человек опустился на стоявшую у стены лавку и неожиданно для себя улыбнулся. Ну, подумаешь – аватар?! И что с того? Что плохого, если вместо одного Радика Миронова будет два? Один – в палате cо сломанной ногой, второй – прибыл в это время с женой Хильдой. И пусть до какого-то момента у них была одна и та же жизнь, одна и та же судьба… Пусть! А теперь жизнь и судьба у них разная!
И что с того? А ничего. Ничего плохого, наоборот – время-то значит именно то, что надо! Его, Рада, эпоха, в том никаких сомнений. Родной дом, куда так стремился. И пусть место в нем занято, но… можно присмотреть другое! Легализоваться – слава богу, не пятьдесят восьмой год, уж если там получилось… почти получилось… то здесь и подавно удастся! Справить документы – за деньги сейчас все можно, а деньги – дело наживное. Устроиться водителем или в автосервис – руки на месте, да и голова тоже. Из князей в шоферы? А почему бы и нет, раз уж так вышло?
Ничего, постепенно все наладится, и можно будет с Хильдой жить-поживать, тем более, готскую красавицу современная техника ничуть не пугала. Испугаешь ее, как же! Самого Аттилу не боялась, а уж тот-то был страшен, как тысячи гаджетов, вместе взятые. Да и в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году побывала, ко многому попривыкла…
– Ой, Ромик! Ты тут уже? – выйдя из палаты вместе со всеми, воскликнула Аллочка. – Нас ждешь?
Молодой человек с улыбкой пожал плечами:
– Да нет, вы же все равно до завтра в городе остаетесь.
– Что ж ты с Радькой-то…
– Так вот сейчас и зайду. Пообщаюсь подольше. Думаю – чего вам мешать?
– А-а-а…
– Спасибо, Михалыч, – подвез.
– Да ла-адно!
Простившись с туристами, Радомир еще некоторое время посидел на лавке, после чего в задумчивости спустился во двор. Новую жизнь им с Хильдой нужно было с чего-то начать. Нужны были деньги – хотя бы небольшие на первое время – шмотки, жилье… Ну, и само собой – документы, но это уже чуть позже.
Все будет! Родион был в этом уверен. И столь же уверенно посмотрел в небо, щурясь от яркого солнца.
– Ах, черт… – кто-то выругался рядом.
Молодой человек скосил глаза на возившегося со старой белой «четверкой» парня лет двадцати пяти в смешных старорежимных очках и светлой рубашке с закатанными рукавами. Худой, чуть сутулый шатен с вытянутым интеллигентным лицом, в общем-то, вполне приятным, но вовсе не из тех, что так нравятся женщинам. Им вообще редко нравятся такие вот астеничные – не от мира сего – очкарики.
– Черт! – парень снова выругался, затем, забравшись в кабину, с третьей попытки запустил двигатель, который почти сразу же и заглох.
Родион подошел ближе:
– А движок-то у вас троит!
– Что? – парень дернул головой.
Ну, точно, не от мира сего! Типичный интеллигент, можно сказать, рафинированный.
– Двигатель, говорю, троит, вот что. Свечки менять не пробовали?
– Свечки? Ах да… у меня есть запасные. Только вот я не… – Очкарик заметно смутился и сконфуженно заморгал.
– Так давайте, я помогу. Свечник у вас есть? Интеллигент еще больше сконфузился, замямлил:
– Вы знаете…
– Так вон, у мужиков со «скорой» спросите. – Родион кивнул на только что въехавшую во двор белую с красными крестами «Газель». – Может, у них есть?
– У Петровича? – явно обрадовался очкарик. – Да, у него должен быть.
Тут же и побежал, бросился, замахал руками:
– Иван Петрович! Петрович, эй!
Замена свечей зажигания ничего не дала – двигатель как троил, так и троил себе.
– Значит, не свечи, – глубокомысленно изрек Радик. – Подайте-ка отвертку да ключики… Трамблер посмотрю. Сейчас вот, сниму крышечку… Здесь подержите… Ага… Ну, точно трамблер! У вас тут уже почти все развалилось… Ничего, сейчас подправим, подчистим… Ну, вот… Заводите!
Двигатель довольно заурчал, и узкое лицо очкарика озарила радостная улыбка.
– Но новый трамблер все равно купите, – возвращая хозяину инструмент, посоветовал Родион.
– Да-да-да, обязательно, у нас в станице как раз автомагазин открылся. – Интеллигент засуетился, забегал вокруг машины, судя по виду, выпущенной где-то в конце девяностых. – Не знаю даже, как вас и благодарить…
– А вы сейчас обратно в станицу поедете? – пытливо осведомился Рад. – Подкинули б меня до лесополосы, у нас там соревнования.
– А-а-а! – очкарик во весь рот улыбнулся. – Так вы турист. То-то я и смотрю – одежда у вас такая… старинная.
– В художественной самодеятельности участвую, от нашей команды, – забираясь в салон, скромно пояснил молодой человек.
Прибавив газу, новый знакомый Родиона выехал со двора и ходко покатил по тенистой улице.
– А можно, я окно побольше открою? – принюхавшись, попросил Рад. – А-то пахнет у вас… какой-то больницей.
– Больницей и пахнет! – покивал очкарик. – Вон у меня на заднем сиденье – и лекарства, и карболка, и бинты, даже хлорки мешок имеется!
Все это он перечислил таким тоном, словно бы даже хвастался.
– Нам бы еще пару капельниц да одноразовых шприцов коробку.
– А-а-а!!! – Родион хлопнул себя по лбу. – Так вы – врач?!
– Врач, – улыбнулся собеседник. – Точно по Чехову – сельский доктор. Поликлиника в станице у нас… небольшая, скорее, разросшийся ФАП.
– Что, извините, разросшийся?
– ФАП – фельдшерско-акушерский пункт, раньше-то и поликлиника была, и даже стационар… Все закрыли! Хорошо хоть койки дневного пребывания оставили, а то бы совсем – ложись да помирай.
Радомир посмотрел на собеседника с нескрываемым уважением: вот тебе и «чайник» в очках. Врач! Доктор. Да еще на селе, где каждый медицинский работник – и швец, и жнец, и на дуде игрец.
– Все так, как вы говорите, – расхохотался врач. – Я вообще-то инфекционист по специализации, а приходится и за терапевта, и за педиатра, и за травматолога. Ну, еще и заведующим– по совместительству. Два фельдшера у меня, четыре медсестры, санитарки, рентгенолог даже – пенсионер, но еще бодрый. Сейчас вот один фельдшер на курсах, другой – в отпуске, уж приходится покрутиться. Хотя, с другой стороны – и лето сейчас, народ меньше болеет…Ох, ты черт!
На одной из ям, из которых, собственно говоря, и состояла улица, машину сильно тряхнуло, так, что пассажир едва не ударился лбом о лобовое стекло.
«Идет охота на волков, идет охота, – хрипло запели динамики в автомобиле. – На серых хищников – матерых и щенков».
– О! Магнитола заработала, – обрадовался врач. – Вас, кстати, как зовут?
– Родион.
– А меня – Юрий… и, давайте на «ты», мы ведь вроде ровесники?
– Ну да, ну да, – охотно согласился Рад и, покосившись на магнитолу, спросил: – Смотрю, Высоцкого любите… любишь?
– Да уж. Отец его очень любил, ну и я вот слушаю. А вам… тебе не нравится?
– Очень даже нравится.
– И мне… Черт!!!
Доктор Юра снова выругался, на этот раз уже не из-за ям. Вылетевший слева черный «Лэнд Круизер», нахально подрезав докторскую «четверку», скрылся в каком-то дворе.
– И где только гаишники в этом городе? – все-таки ударившись о лобовое стекло, посетовал Рад. – Хотя, вообще-то, сам виноват, надо бы пристегнуться… Ой, ремень-то у тебя, Юрий…
– Да ты просто накинь… А гаишники этот джип не остановят – боятся. Теневая станичная власть, – доктор с видимым раздражением покривил губы. – Даже не теневая – просто власть, другой там, похоже, и нет.
– Бандиты, что ли?
– Можно и так сказать. А глава местной администрации у них за главного.
– Ага… пахан, значит.
– Тебе смешно, а по ночам в станице полный беспредел творится. Лучше на улицу не выходить… Ну, меня-то не трогают – врач все-таки, а вот молодежь… И как они еще в этот клуб ходят?
– Да уж, да уж, – поддержал беседу пассажир. – Беспредел – это уж совсем худо. Юрий пожал плечами:
– Ну, может, я и сгущаю краски. Вообще-то здесь у нас хорошо, раздолье. Речка, сады… фрукты. Чего только нет! Персики, абрикосы, вишни… И все, смею заметить, довольно дешево, уж куда дешевле, чем в городке. Ты-то сам откуда к нам?
– Издалека, с севера. Не один, с супругой вдвоем приехал. Думали – сначала на слет, а потом задержимся на недельку-другую – фруктов вволю поесть.
– Так и задержались бы, – усмехнулся врач. – А что? Или я тебя бандитами застращал? Так вы ж в клуб на танцы не попретесь?
– Не, – Родион вздохнул. – На танцы – уж точно. Мы б и остались, да вот незадача – сумки с вещами в пути сперли. На заправке, скорее всего. А может, когда в речке купались. Машина у нас старая, можно сказать, антиквариат – «Победа»!
– Ого!
– Вещей-то не жалко, черт с ними, да и денег не так уж и много было. Вот документы…
– Так вы в полицию обратитесь. Так, на всякий случай.
– Обратились уже. Даже заявление написали – обещал помочь. Правда, дежурный предупредил, что быстро не будет. Неделя, может, и две… Не в вашей области дело-то было. Вот и ждем.
Доктор покачал головой:
– Две недели! Это чего ж так долго-то?
– Бюрократизм!
– Это не бюрократизм, это головотяпство со взломом какое-то! Две недели человеку ждать, пока вещи найдут!
– Говорю ж – в соседнем районе.
Обогнав груженный сеном «газон», доктор Юра озабоченно замолчал и вдруг улыбнулся:
– А ты вот что… Перебирайся-ка со своей супругой ко мне. Ну, на пару недель, а хочешь – так и до конца лета живите. Ну, или до конца вашего отпуска. Места у нас чудесные, опять же – фрукты. А воздух какой?
Чувствуешь, какой воздух? Да такой воздух только ложками есть! Нет, в самом деле, я серьезно! У меня дом при ФАПе, выделю вам роскошную комнату, пару коек вместе составим, уж чего-чего, а этого добра от старой больницы в избытке. Денег с вас не возьму – живите! Кормиться с огорода можете, да и так… уж хлеб с молоком всегда есть, да и мясо, бывает, принесут – я же все ж таки доктор.
Если честно, то именно ради этого Родион и завел разговор, даже не думая, что вот так повезет. Что называется, угадал с первого раза! Но, конечно же, вид сделал, что думает, голову почесал, изрек глубокомысленно:
– Даже не знаю. Как жена…
– Так с ней переговори и – милости прошу. ФАП вам в станице всякий покажет.
– М-м-м… мы, может, и вечером уже заявимся.
– Да хоть ночью! Буду только рад. Живу я одиноко, холостяком, да считай, целый день на работе, так что меня вы никак не стесните. Короче, Родион – не раздумывай даже.
Тормознув на повороте, доктор Юра высадил пассажира и, газанув, запылил по проселку к станице. Туда же, куда свернул и быстро обогнавший «четверку» джип, тот самый черный «Лэнд Круизер».

Разувшись и свесив ноги, Хильда спала сладким сном на переднем сиденье «Победы». Видать, разморило девку. Немного подумав, Рад нарвал рядом, в траве, букет из васильков, колокольчиков да ромашек и, положив цветы на сиденье, пощекотал супружнице пятки.
– Эй, спящая красавица, проснись.
– Ум-м… – Хильда потянулась, красивая до невозможности, фея из снов. Распахнула голубые очи. – Ай, Что ты меня щекочешь?
– Вставай, милая, в селенье поедем. Я тут с одним хорошим человеком познакомился – у него пока и поживем… Черт! Аккумулятор-то… С толкача тут и не заведешь. Ладно, уж придется пешком, да тут и недалеко, километра четыре с гаком.
Оправив тунику, Хильда уселась на сиденье:
– А что за человек-то? Князь?
– Лекарь.
– А, навий, волхв! Такой же, наверное, выжига, как и недоброй памяти Влекумер?
– Что ты, милая, куда как лучше!
Супруги явились в станицу под вечер. А куда еще было идти, не оставаться же в туристском лагере – неведомо откуда неведомо кто. Родионом-то уж никак невозможно было назваться. Рад даже головой покачал на ходу, как только такое подумал. Прикинуться самим собой! Во, дожил…
ФАП отыскали быстро – новое, обитое серым сайдингом здание с обширным двором и садом, а возле него – вытянутый, барачного типа, дом, вполне с виду добротный, вот только удобства, конечно, на улице – в украшенной резным узорочьем дощатой будке.
– Эй, вы к кому это? – увидав странно одетых незнакомых людей, выбежала с крыльца ФАПа дебелая бабка со шваброй наперевес.
Нянечка или уборщица… скорее, второе – стационара-то тут давно нет.
– Мы к доктору. – Радомир натянул на лицо самую приветливую улыбку.
– А доктор дома уже, отдыхаеть! Завтра на прием приходите. Вот и ходють, и ходють, и шляются – отдохнуть человеку не дадуть!
– А мы не на прим, бабуля, мы в гости. Юрий нас сам позвал.
– Глафира Федоровна, это ко мне! – распахнув окно барака, громко закричал доктор. – Проходите… Вы что пешком-то? Ты ж говорил, «Победа» у вас.
– Да аккумулятор подсел, а зарядить негде… Разве что завтра с тобой съездить?
– Так съездим, чего тут ехать-то? Да вы проходите, не стойте. Я как раз ужинать собирался. Вон, у крыльца рукомойник… Полотенце чистое я сейчас принесу.
Врач не обманул – выделил гостям большую и светлую комнату с другой стороны барака, даже с отдельным входом и почти новыми обоями в мелкий цветочек. Койки Родион с доктором принесли со склада, там же взяли и матрасы с подушками и даже разжились бельишком. И пусть все вышеназванное имело сильный больнично-сиротский запах, супруги заснули сразу, едва поужинав и поблагодарив хлебосольного хозяина.
– Приятных снов! – пожелал тот. – Я тут телевизор тихонечко включу или музыку… Ничего? Не помешаю?
– Да ладно тебе, нашел приверед! Так вот, под Высоцкого, и уснули:

Я коней напою,
Я куплет допою, —
Хоть немного еще постою на краю!..

Утром проснулись от бьющего прямо в глаза солнца. Было уже часов десять или даже более того, и сквозь оконное стекло радостно синело небо. Росшие рядом с домом клены шумели, создавая приятную тень, и Родион неожиданно улыбнулся, подумав, а не протянуть ли сквозь открытую форточку руку – сорвать носики-семена, да приклеить на нос спящей супруге. Интересно, проснется ли? Ишь, как сладко спит! Нет, пожалуй, лучше и не будить – пусть и дальше подушку плющит.
Встав, молодой человек подошел к окну, потянулся, потом прошелся по комнате, прочитав лежащую на столе записку.

«Чайник на кухне, яйца – в холодильнике. Хозяйствуйте.
Юрий».

Что ж, хозяйствовать, так хозяйствовать!
Поставив на газовую плиту чайник, Родион достал из холодильника масло и колбасу, сделал себе бутерброд и взял лежащую на буфете книжку – полюбопытствовать:

«…увеличивается число крыс в населенных пунктах. Их заражение чумой от сусликов ведет к возникновению вторичных очагов и вследствие этого к вспышкам бубонной чумы. По мере похолодания снижается индекс блох на крысах и заболеваемость чумой населения».

Тьфу ты!
Рад закашлялся, едва не подавившись бутербродом. Ну, конечно – что еще может читать за завтраком сельский врач, тем более – инфекционист по специализации?
В коридоре вдруг послышались осторожные шаги, и на кухню заглянул хозяин. Увидев поднявшегося гостя, улыбнулся:
– Встали уже? А я вам одежку кой-какую принес. Не ходить же в концертных костюмах. Вот… не побрезгуйте. – С этими словами доктор поставил на табурет объемистый черный пакет.
– Вот спасибо! – искренне обрадовался Радик. – Нет, честное слово, просто не знаю, как и благодарить.
– Ну, что уж, – врач заметно сконфузился и принялся протирать очки.
Старые, застиранные до белизны, но еще вполне крепкие джинсы пришлись гостю впору, как и кроссовки, ну, а о безрукавке и говорить нечего. Точно такая же безрукавка и застиранные джинсики с дырками на коленках предназначались и для Хильды – Лидочки, как представил ее Родион.
– Пойду снесу, пусть примерит.
– Ну да, конечно, конечно. Уж не побрезгуйте…
– Ничего! Еще поносим, – обернувшись на пороге, молодой человек посмотрел на врача. – Слышь, Юра. У тебя там с подвеской беда. Я гляну… яма-то есть поблизости?
– Тут недалеко, я покажу, – еще больше сконфузился доктор. – Право же, неудобно, вы ж отдыхать приехали.
– И трамблер новый надо бы купить, поставить, – не обращая никакого внимания на его слова, напомнил Рад. – Ты говорил, тут автомагазин имеется?
– Да есть, – Юрий махнул рукой, – К вечеру ближе заедем, а сейчас у меня прием начинается, уж извини. Отдыхайте пока, покушайте. Можете к речке сходить. Да! Я вам деньги оставлю – хлеба в продмаге купите, а то вечером, боюсь, его и не будет уже. Народу сейчас полно – лето. Приезжие, дачники, опять же – ваши туристы.
– Хорошо, хорошо, купим.
Наскоро почаевничав, гостеприимный хозяин убежал в ФАП, Родион же отправился в свою комнату – пора было будить супругу. Впрочем, та уже проснулась и просто лежала, заложив за голову руки. Увидев мужа, прищурилась, заулыбалась:
– Ах, милый, и где ты пропадаешь?
Усевшись на койку, Родион чмокнул жену в щеку и протянул одежку:
– На-ко, одень.
– Что это? – удивленно-брезгливо хлопнула глазами красавица. – Порты какие-то.
– Ишь ты, порты. Одевай, одевай!
– Да они же рваные! Это что же я – нищая, в рубище-то ходить? А мое-то платье чем плохо?
– Тем, что здесь так не ходят, – негромко пояснил молодой человек. – А нам с тобой, милая, лучше пока не выделяться.
Хильда послушно кивнула:
– Так бы сразу и сказал.
– А от дырок мы сейчас, родная, избавимся, не переживай!
Схватив висевшие на вбитом в стенку гвозде ножницы, Родион не долго думая превратил джинсы в шорты:
– Вот! Теперь одевай!
– Ой… – девушка явно сконфузилась. – А здесь, правда, все так ходят?
– Все, все, можешь даже не сомневаться, – искренне заверил молодой человек. – Одевайся, да поедим. Да – уборная тут во дворе, за углом.
– Я знаю.
Хильда быстро оделась, и Рад, поглядев на нее, едва сдержал усмешку – в шортах и светло-желтой майке его милая женушка и вовсе не походила на знатную женщину. Обычная девчонка-дачница.
Вот только с обувью для нее было худо, точнее говоря – вообще никак. Что ж, можно пока и босиком походить – лето.
– Босиком, так босиком, – покладисто согласилась Хильда. – Все равно уж почти нагою хожу. Нет, тут, правда, все так? Помнится, в прошлый раз…
– В окно-то глянь, – Родион махнул рукой – мимо ФАПа как раз проходили девчонки лет по шестнадцати, длинноволосые, в коротких – по самое некуда – юбках и топиках.
– Ой… а тут и вообще голые! – готская красавица неодобрительно покачала головой. – Этак налетит ктонибудь, утащит.
– А может, они того и хотят?
– Эти-то? – Хильда рассмеялась. – Судя по виду – может!
Быстро позавтракав, молодые люди, исполняя наказ хозяина, доктора Юры, отправились в местный продмаг, что располагался не так уж и далеко, примерно в полкилометре. Честно говоря, Рад прогулялся бы и один, да супружница упросила взять с собой и ее – мол, скучно сидеть в одиночестве. Действительно – скучно.
У магазина уже толпилась очередь – человек двадцать: женщины, дети, кто с пластиковым пакетом, ктото с кошелками, а кое-кто – и с рюкзаком.
– Михаловна, ты что же этаку котомку-то принесла?
– Так по хлеб.
– Вижу, что по хлеб. Другим-то и не достанется – все ведь укупишь!
– Та я немножко.
– Знаем мы твое «немножко»… Машину-то разгрузили уже?
– Та ни… Вон, кажись, едет.
Очередь, как по команде, замолкла. Все повернули головы и вытянули шеи, провожая крайне заинтересованными взглядами подъехавший к магазину голубой фургончик с надписью «ХЛЕБ».
Припарковав грузовик у крыльца, из кабины выпрыгнул молодой парень в красной баскетке и спортивных штанах с белыми лампасами – водитель и по совместительству – грузчик. Парень был явно местный, почти всем в очереди знакомый.
– Василий, батоны привез?
– Привез, привез.
– А сухари?
– Ты еще про сушки спроси, баба Маша! Что, зубы, что ли, выросли?
Стоявшая в очереди с большим рюкзаком седенькая старушка – баба Маша – отнюдь не обиделась, засмеялась даже.
Дожидаясь окончания разгрузки, в очереди деятельно обсуждали последние станичные новости – сводили сплетни. Радомир к этим разговорам не прислушивался – думал о бежевой своей «Победе». О том, что хорошо бы ее, конечно, из болотины вытащить да какнибудь легализовать. А что? Машина, считай, почти новая… Только вот документы… Нет, вряд ли что с ней получится. А, с другой стороны, так вот, на болоте, бросать – жалко. Разберут! Рано или поздно – разберут, уж найдется, кому. Всякие там бомжи, мальчишки да и местные «справные хозяева» – куркули. Колеса – уж точно снимут, да и сиденья – два дивана, для дачи или там, летней кухни – в самый раз будет.
Водитель наконец разгрузился, упитанная – кровь с молоком – продавщица в грязно-голубом халате, не спеша, расписывалась в накладных, вызывая законное томление очереди. Некоторые особо нетерпеливые даже ее подгоняли, не стеснялись:
– Ты б побыстрей, Вера. Народ-то ждет!
– Подождет, – продавщица даже ухом не повела, огрызнулась. – Вас много, а я одна.
– Так ить это, Вера… автобус-то ждать не будеть.
– На вечернем уедете.
– Ишь! Не вечернем! А что тут до вечера делать-то?
Забрав бумаги, водитель забрался в кабину и запустил двигатель. Фургон, скрежетнув передачкой, отъехал, запылил по улице. Сквозь распахнутую настежь дверь очередь ломанулась в продмаг, оглашая окрестности веселыми воплями.
– Ай, баба Маша, на ногу-то не наступай!
– Ой, рука, рука, бабоньки-и-и-и!
– По ногам-то, как по асфальту!
– Уй-уй-уй…
– Да кто там визжит-то, как порося?!
– Михаловне руку прищемили!
– Да дверь-то пошире откройте, откройте дверь-то!
– Ну, ё-мое!
– По три буханки в руки! – уперев руки в бока, важно предупредила продавщица. – Больше и не просите – не дам, а то опять жаловаться будете – не хватило!
– Да как же по три-то, Вера? – заволновалась очередь. – Как же по три-то? Это ж на два дня не хватит.
– Сказано – по три! А кому не нравится – в райцентр пущай ездит!
– Вера, ты тут одна, что ль, сегодня торгуешь?
– Сейчас Ленка в складу управится… Ленка! – обернувшись, утробным голосом позвала продавщица. – Да где ж ты, бисова душа! Скорее давай, на вторую кассу садись.
– Иду, иду, тетя Вера.
За прилавком показалась юная особа с крашеной желтой челкой и пунцовыми до невозможности губами а-ля «чрево Парижа». Усевшись за кассу, особа – по всей видимости, это и была та самая Ленка, которую позвали со склада, – минуты две прихорашивалась, взяв в руки круглое зеркало, после чего вальяжно махнула рукой:
– Подходите.
Духота в маленьком зале продмага стояла страшная, со всех – и с продавцов, и с покупателей – валил градом пот. Родион даже порадовался – хорошо хоть, хватило ума оставить Хильду на улице – пускай лучше там дожидается. А ведь недолго и ждать – перед Радом стояло всего-то пятеро.
Первые двое – белобрысая девчушка лет десяти и худосочный подросток в широких, с многочисленными карманами, шортах – очередь долго не задержали, купили хлеба да пепси-колы – только их в магазине и видели. Родион было обрадовался… да рано. Стоявшая за подростком старушка в цветастом платье явно никуда не спешила.
– Как дела-то, Ленушка? Гости-то уехали ли?
– Уехали. Чего тебе, баба Маша?
– Так ведь хлебца… три буханочки мне. И конфет… Какие помягче-то?
– Да вон, смотри…
– Вот эти, синенькие… они с черным внутри али с белым?
– Не знаю, баба Маша, не пробовала.
– А мягкие? Ладно, сто граммов мне взвесь… И вон тех, желтеньких, столько же. Ай, дрожжей не забудь – есть у вас дрожжи-то?
– С тебя, баба Маша, двести тридцать пять рублей сорок восемь копеек.
– Двести? Ай, ай…
– Давай, баба Маша, скорей, не задерживай очередь.
– Посейчас, посейчас, заплачу.
Стоявшая сразу перед Родионом интеллигентная с виду женщина, судя по одежде и прическе – блузка, юбка, «химия в мелкий бес» – учительница, взяв две буханки, пристально вгляделась в стоявшие на полках бутылки.
– Мне бы хорошего вина. Лучше бы нашего, южного.
– Нет нашего! Все – иностранное.
– Да как же! А вон на той бутылке, кажется, написано – «Кубанское»?
– Женщина! Вы ж про российское вино спрашивали!
– Ну да. Вот я и говорю – кубанское.
– Ну, вы даете. Это ж – с Кубы!
Стоявший в очереди народ весело засмеялся, причем – явно не над слабо разбирающейся в географии продавщицей.
Все-таки купив бутылку кубинского кубанского, интеллигентная женщина принялась протискиваться к выходу, уступив Раду место у кассы. Взяв, как и было наказано, хлеб, молодой человек выбрался на крыльцо, полной грудью вдохнув свежий – пусть даже и жаркий – воздух, улыбнулся, поискав глазами Хильду… и вздрогнул, столкнувшись взглядом с худенькой, но крепкой, блондинкой лет тридцати. Катериной Олеговной, старой своей знакомой…
Женщина, похоже, его тоже узнала и, хлопнув ресницами, воскликнула:
– Ой!

Глава 2
Лето. Южная лесостепь
Станичники

Катерина Олеговна! Учительница, не так уж и давно – во время вот этого слета, кстати, имевшая с бывшим учеником – Родионом – любовную связь. Неужели узнала? Да нет, вряд ли – Радомир находился в прошлом два года с лишним и за это время сильно изменился – раздался в плечах, заматерел. Не мальчик уже, но – муж! Князь, между прочим. А был-то – простой шофер…
Да и в лицо его сейчас не узнать – длинные, до плеч, волосы, бородка, усы. Бояться нечего! Тем более, Катерина Олеговна спокойно прошла в магазин.
Пожав плечами, Рад спустился с крыльца, поискав глазами Хильду. Все же он почему-то испытывал сейчас некоторую досаду – ну, надо же – не узнала! А ведь могла бы, если бы…
– Молодой человек!
Родион резко обернулся – пригладив волосы, Катерина Олеговна сбежала вслед за ним по ступенькам. Неужели узнала все-таки?
– Вы… вы случайно не к родственнику приехали? Есть у нас такой Радик Миронов.
– Нет, не к родственнику, – поспешно покачал головой князь. – С чего вы взяли?
– Да просто… – женщина заметно смутилась. – Вы… вы так на одного человека похожи! Буквально одно лицо… вот, подстричься и бороду сбрить… Господи!
– Не надо меня брить, – опустив глаза, ухмыльнулся Радик. – И имя Господне всуе употреблять не след.
– Извините, – Катерина Олеговна облизала губы и вздохнула. – Тот человек, с которым я вас спутала, в больнице сейчас, с переломом.
– Сочувствую.
– И, знаете, вроде бы уже выздоравливал, да вдруг – на тебе, воспалительный процесс пошел! Врачи боятся – как бы не гангрена, в реанимацию перевели, вот я и подумала – вдруг вы нашему Радику родственник? Навестить, поддержать приехали… Увы! – женщина поникла плечами и медленно повернулась к открытой двери продмага, возле которой все так же суетилась очередь, до которой, судя по всему, Катерине Олеговне не было сейчас никакого дела. Слишком уж переживала – это было видно.
Родион стиснул зубы – ишь, как не повезло его… его… аватару, что ли? Или – брату? Ну, надо же – гангрена! После перелома? С чего? Неужели, перелом-то открытый был да занесли какую-нибудь заразу? Жаль, жаль…
Радомир вовсе не желал аватару ничего плохого, все же собираясь жить с ним параллельно, нигде специально не пересекаясь. Трудно, конечно, придется без старых друзей, но коли уж на то пошло – со временем появятся новые. Тем более – Хильда сейчас с ним. Хильда… Кстати, где она?
Молодой человек поискал глазами супругу… И не нашел. Не было ее ни под березкою, ни вообще где-то рядом… Может, в сквер возле здания станичной администрации пошла? Во-он, сквер-то, недалече… и народу там толпится порядочно. Представление, что ли, какое? Или случилось что?
Рад поспешно зашагал к скверику, уже понимая, что случилось нечто плохое, и лишь надеялся, что не с Хильдой.
– Доктора, доктора вызывайте, – подходя, услыхал молодой человек.
– Да позвонили уже Юрию Всеволодычу… Сказал – сейчас приедет.
Родион быстро схватил за локоть пробегавшего мимо парня:
– Эй, пацан. Что тут случилось-то?
– Девчонке какой-то плохо стало. Наверное, солнцем голову напекло. Бывает.
– Что-о?
– Во-он она на скамейке лежит… в драных шортах.
Расталкивая плечом столпившийся любопытный народ, молодой человек пробился к скамейке и ахнул:
– Хильда! Родная…
Глянул на бледную, лежавшую с закрытыми глазами, жену… и тут же ощутил удар! Словно бы кто-то треснул обухом по затылку. В глазах потемнело, и ноги вдруг стали ватными, так, что и не удержишься, не устоишь. Молодой человек и не устоял – потеряв сознание, повалился прямо на разбитую рядом клумбу.

Жрец Влекумер, худой, узкобородый, с крючковатым носом, хищно осклабясь и подпрыгивая, изо всех сил колотил в бубен. На шее его билось, словно живое, ожерелье из высушенных змеиных голов, руки покраснели от крови только что принесенного в жертву козла, голова которого красовалась здесь же – у корней старого дуба. И там же, рядом с мертвой козлиной головой, вытянувшись, недвижно лежала Хильда. Бледная, как сама смерть, в длинной белой тунике… словно в саване. 
– Чур, меня, чур! – прыгая, потрясал бубном навий. Грязные космы его, растрепавшись, бились за спиной, подобно крыльям падальщика грифа. 
– Чур, меня, чур! О Сварог, Сварог венценосный! О Мокошь – мать сыра земля. Прими к себе всех, прими, прими! 
Рад вздрогнул, внезапно увидев рядом с Хильдой… себя самого… даже двух! И оба лежали мертвее мертвого. Один – с бородкой и длинными волосами, в роскошной тунике, с мечом на богато украшенной перевязи – князь! Другой – совсем еще юноша с укутанной гипсом ногой. 
Во, дела-то! И смешно, и страшно. Как в старом фильме получается – «чем больше сдадим, тем лучше». 
– Смерть! Сме-е-ерть! – изогнувшись, вдруг взвыл Влекумер, отбросил бубен, обернулся к Раду… не к лежащему, нет… к тому – кто стоял, кто подошел только что. 
Змеиные головы на жилистой шее жреца затрещали, ударившись друг о друга. 
– Мать сыра земля, Мокошь, ждет вас! – погрозив пальцем, спокойно, без всякого надрыва, произнес навий. – Скоро вы все умрете, все. 
Сказал словно бы между прочим. Так вот, предупредил и все. И повернулся, ушел, вновь запрыгал у дуба. 
Правда, чуть погодя, обернулся, видно решил пояснить кое-что. Промолвил вот так же просто, совершенно без эмоций, как если бы ставил диагноз опытный врач: 
– Все умрете. И ты, Радомир-княже, и жена твоя готка… И тот, кем ты раньше был. 
Сказал – и исчез, растворился в воздухе. А те трое – Радомир, Родион, Хильда – так и остались лежать у могучих корней… И почва под ними вдруг разверзлась, и потянулась к телам огромная когтепалая лапа. Мокошь! Мать сыра земля. 

– А-а-а!!! – проснувшись в холодном поту, Рад уселся на койке, безумно вращая глазами… Ничего вокруг не было – ни дуба, ни мертвых тел, ни лапы.
Рядом, на койке, лежала Хильда, которая, впрочем, вовсе не выглядела сейчас так плохо, как недавно в сквере… или, упаси Боже, под дубом. Просто спала.
А рядом, на стуле, кто-то сидел… Доктор!
– Ну, слава богу, очнулся, – с облегчением произнес Юрий. – Как это вас обоих-то угораздило? Вот что значит – с северов да сразу на юг. Не всякий организм выдержит.
Родион помотал головой:
– А что с нами было-то? Солнечный удар?
– Тепловой, – протянув руку, доктор заботливо поправил под Хильдой подушку. – Ничего особенно-то страшного нет. Укольчики вам сделал – поправитесь. Только вот завтра на солнце не выходите. Тут посидите, в теньке, телевизор у меня посмотрите, хорошая передача будет – про Высоцкого. Жаль, не посмотрю – снова в райцентр надо, лекарства для ФАПа выбивать.
– На «четвере» своей поедешь? – наконец пришел в себя Рад. – Я бы не советовал.
– Ха, на «четвере»! Я свой автомобиль сегодня завести не смог…
– Я ж сказал – трамблер менять надо. Да и карбюратор бы глянуть неплохо. Ты мне ключи-то завтра оставь.
– Нет! Завтра – только отдыхать.
Поправив очки, доктор взглянул на гостя с такой неожиданной строгостью, суровостью даже, с какой опера или следователи обычно смотрят на лиц, подозреваемых в совершении тяжкого преступления.
На Родиона, впрочем, взгляд этот впечатления не произвел абсолютно. Вот у Аттилы – у того взгляд! Даже у жреца Влекумера. Как сверкнет глазищами, как завопит – чур, меня, чур! Как покличет мать сыру землю – Мокошь.
– Так, значит, в райцентр завтра…
– С волости УАЗик пойдет – и я с ними. Родион покачал головой:
– А что же – вас лекарствами-то не снабжают?
– Почему же? Снабжают. Только сам знаешь, как. Целую зиму вон, арбидол пропихивали. А на что он, дорогущий такой? Люди-то у нас небогатые. Мне бы парацетамолу в ФАП, обезболивающего…
– Так ты нас на руках, что ли, сюда тащил?
– Почему на руках? – доктор неожиданно улыбнулся. – Пришлось попутку поймать… «Тойоту – Лэнд Круизер».
– Х-ха! – удивленно воскликнул Родион. – Это бандитский внедорожник, что ли?
– Да уж, какая попалась. Спасибо, не отказали, я ж главного бандита – администрации нашей главы – тещу от ларингита лечил. Да и Димка, сын его, в принципе, неплохой парнишка. В медицинский вроде бы в перспективе поступать намерен. Вот только – отпустит ли туда папаня? Засунет, скорей всего, на какойнибудь факультет управления.
– Уважает, значит, тебя власть-то?
– А то! Ладно, – Юрий поднялся со стула. – Не буду вам мешать, спите. И завтра утром со двора – ни ногой!
Пожелав гостям спокойной ночи, врач вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Честно говоря, Рад чувствовал себя довольно хреново – все еще кружилась голова, да и слабость какая-то нехорошая ощущалась во всем теле. А потому молодой человек, попив заботливо принесенного доктором Юрой соку, вновь растянулся на койке рядом с женой.
Тепловой удар. Ну, надо же! А вроде не очень-то и жарко было.
– Ты здесь, милый? – Хильда открыла глаза.
– Здесь, родная моя, здесь. Не спишь, что ли?
– Давно уже не сплю. Боюсь! Такой жуткий сон снился! – приподнявшись, красавица прижалась к мужу и, хлопнув ресницами, прошептала: – Знаешь, мне Влекумер-навий привиделся. И мы с тобой… возле старого дуба.
Молодой человек непроизвольно дернулся:
– Та-ак! Только одни мы?
– Еще парубок какой-то. С белой ногой. Хороший такой парубок, на тебя похож чем-то.
– Та-ак…
Родион не знал, что и думать. С чего б это им с Хильдой одинаковый сон приснился? Нехороший сон, нехороший – «Все умрете, все!». Жуть! И этот еще… Родионаватар… в реанимации. Гангрена. Это от перелома-то? Если у него вообще перелом был, может – просто сильный вывих. Шел, упал, очнулся – гипс.
Странно это все, очень странно.
– Слышь, милая, а давай, завтра в церковь местную сходим. Я видел, тут, на холме, есть. Неблизко, правда, но и не очень-то далеко. С утра – пока не жарко – пойдем… Эй, эй, родная. Ты спишь уже? Спит…
Осторожно укрыв жену простынею, молодой человек растянулся рядом и неожиданно для себя тут же уснул, словно бы провалился в глубокую черную яму. Спал крепко и на этот раз, слава богу, без всяких сновидений, лежащих вокруг старого дуба тел, прыгающего жреца и всего такого прочего.
Утром снова сияло солнце. Оно врывалось в окно, по-хозяйски усаживаясь на столе, отражаясь в принесенном доктором Юрой графине, нахально лезло Раду в глаза и с ухмылкой щекотало спящей красавице пятки. Вот, отразившись в старом, висевшем на стене, зеркале, принялось будить гостей уже с удвоенной силой, веселилось, словно бы кричало: подъем, подъем, подъем!
Супруги распахнули глаза разом. Посмотрели друг на друга и дружно – в голос – расхохотались.
– Смотрю, встали уже, – доктор Юра заглянул со двора в распахнутое настежь окно, прикрытое от комаров да мух марлей. – Ну, я в райцентр. Чайник на плите, колбаса в холодильнике… Да что я говорю – и так все знаете. Как спалось, кстати?
– Как в яме, – честно признался Рад. – Темно, глухо и безо всяких снов.
Врач хохотнул:
– Ну, еще бы – успокоительного-то я вам вчера вкатил с избытком. Ладно, поехал, машина ждет уже. Завтра выходной – борщ наварим… или ботвинью сладим – посмотрим.
– Лучше ботвинью… Слышь, Юра, ты ключи-то оставь все-таки. Я бы тут, во дворе, в тенечке, и повозился бы в свое удовольствие. Ну, не могу без всякого дела сидеть – тошно!
– Понимаю – сам такой. Коль уж так хочешь – ключи в столе, в ящике. Только ты это… без фанатизма, ладно?
– Договорились!
Вскочив с койки, Родион вышел во двор, почистил зубы, умылся и зашел в комнату доктора – забрать от машины ключи. На письменном столе, возле раскрытого ноутбука, лежала набитая закладками книжка с простым и без всяких коммерчески выверенных изысков названием – «Чума».
Молодой человек едва не сплюнул – нет, чтоб, скажем, Шукшина или Чехова почитать, или хоть тех же разрекламированных донельзя Коэльо, Мураками, Брауна. Впрочем, вместо последних, наверное, все же лучше – «Чуму».
Родион машинально пролистнул книгу. Приятное, между прочим, чтиво, особенно – названия глав. Простые и ясные – «Происхождение чумного микроба и возникновение его подвидов», «Роль сусликов в поддержании природной очаговости чумы»… или вот, совсем хорошо – «Взаимоотношения кровососущих членистоногих переносчиков и возбудителей бактериальных инфекций теплокровных животных». Все ясно, конкретно, понятно – не какой-нибудь там женский «ероничско-любовный детектив» под названием «Огненный зов вагины».
Взяв ключи, Рад, опасаясь разбудить женушку, пока не стал запускать двигатель, а просто внимательно осмотрел подвеску и кузов – благо, машина стояла в тенечке, под развесистым платаном. Выделил для себя требующие неотложного ремонта места, каковых, к удивлению молодого человека, отыскалось не так уж и много – задний левый «солдат» приварить покрепче да подтянуть рулевое, вот, в принципе, и все. Всякие там брызговикибампера-сальники Рад за ремонт не считал.
– Ого! – вышла на крыльцо томная спросонья Хильда. – Решил самобеглую коляску сделать?
– Да уж хозяину нашему помогу.
– Уж помоги, коль сможешь, человек он добрый, – подойдя ближе, женушка чмокнула мужа в щеку и тут же пожаловалась: – Знаешь, а мне опять Влекумер-навий привиделся.
Ключ на тринадцать, выскользнув из руки Родиона, со звоном упал наземь.
– Навий приснился? Опять?
– Ну, вот под утро уже, – пояснила Хильда. – Вначале темно все перед глазами было, а потом… Влекумер словно бы разогнал морок, руками так поводил, да опять про смерть начал. Мол, все трое умрем очень скоро. И почему – трое? Может, того парня вспомнил? И еще сказал – мол, ждут нас. Черная смерть кругом, мор страшный… и будто бы только мы с тобой это поветрие остановить можем!
– Мор, говоришь? – молодой человек сплюнул, вспомнив Юрину книжку.
Чума, наверное, что еще там у них быть-то может? Аттилу ведь именно чума из Европы выгнала, а вовсе не душещипательная беседа с папой римским Львом. Ну да, с гуннами, гепидами, готами чума в Восточную Европу и пришла… Непонятно только, какое отношение к эпидемии имели Радомир и Хильда? «Врачи без границ» они, что ли?
– Милая, ты мне нужна будешь… Кое-что подержать, на газ понажимать иногда.
– На что понажимать?
– Вон, на ту педальку. Ну, давай-давай, умывайся… Да, там на кухне продукты…
– Я приготовлю, уж посмотрю, чего есть.
– Постой, я тебе плиту включу… растоплю…
– Видела я, как ее разжечь. Слажу.
Сладит она… баллон бы газовый не взорвала, чудо. Сполоснув лицо, Хильда скрылась на веранде, слышно было, как чиркнула спичка… другая…
– Как там, милая?
– Все. Разожгла. Что я, совсем уж безрукая, что ли?
Ну, слава те… Пусть хоть приготовит чего-нибудь, все – при деле. А то ведь опять этот чертов жрец Влекумер привидится, не к ночи будь помянут.
Откуда взялся джип, Родион не заметил – увлеченно возился с машиной. Просто обернулся, услыхав за спиной голоса, и уж тогда увидал и по-хозяйски въехавший во двор внедорожник – тот самый черный «ЛэндКруизер», и выбравшихся из него молодых людей, крепеньких, коротко стриженных, с одинаковыми, отнюдь не обезображенными и намеком на интеллект лицами. Столь карикатурно выглядевшие, словно бы вынырнувшие из начала «лихих» девяностых, «братки» – или все же лучше именовать их «быками» – сохранились как вид лишь в глухой провинции. В больших городах сия, когда-то довольно немаленькая, популяция давно уже вымерла либо окультурилась, обзаведясь вузовскими дипломами, не всегда, кстати, и купленными. А чего ж? В девяностые «бык» это не призвание было – профессия, хватало там и умных, вполне. Однако вот эти двое к таковым, похоже, не относились.
– Слышь, мужик, а Всеволодыч где?
Это вот вместо того, чтобы поздороваться, пожелать доброго дня.
– В город уехал, – пожал плечами Рад. – К вечеру, думаю, будет. Может, что ему передать?
«Бычата» переглянулись.
– Да ему-то ничего не надо. Просто Димыч, пахана наше…
– Виталия Аркадьевича сын, – поспешно перебил напарника один из быков, тот, что, верно, все же был поумнее.
– Виталий Аркадьевич, я так понимаю, местной администрации главарь?
– Правильно понимаешь, – коротко кивнул «бык». – И не только местной. Короче, Димыч, сын его, просил у Всеволодыча, лепилы… А, ладно, завтра сам спросит, – что-то, видимо, вспомнив, браток глянул на расхристанную «четверку» и тут же сменил тему. – В тачках, что ли, шаришь?
– Допустим.
– А к Всеволодычу – в гости приехал?
– В гости, в гости, – Рад уже стал тяготиться навязанной ему беседой. – Машинку вот, решил помочь починить.
Братки снова переглянулись.
– Слышь, мужик, а ты тут одну тачку не глянешь? Починишь – так отмаксаем конкретно, в обиде не останешься.
Родион насторожился – вот это был уже разговор, это было дело! Отмаксаем… хм… Да, денежки бы сейчас не помешали – не век же у доктора Юры сидеть? Одну машинку сделать, а там, глядишь, и другие клиенты появятся…
– Что за тачка-то?
– Да обычная, «Лада» двенадцатая. Аркадьич ее весной только сыну на шестнадцать лет подарил, чтоб тот ездить учился, ну, что разбить не жалко. А у него что-то в салоне гремит, ну, у Димыча.
– Так ты ж сказал – все равно не жалко, – усмехнулся Рад.
«Бык» почесал шею:
– Так-то оно так. Да Димыч, вишь, тот еще… Не нравится ему когда что-то не так.
Родион усмехнулся и махнул рукой:
– Так пригоняйте тачку-то. Поглядим, что там гремит.
– Во, мужик! Я так и знал, что мы с тобой договоримся. Ты жди. Димыч – он как проснется, так и подъедет. Что ему еще делать-то? Каникулы! – браток повернулся к напарнику. – Вот бы нам с тобой каникулы, а, Гриш?
Гриша – тот, что выглядел поглупее – поскреб на подбородке щетину и отозвался коротко:
– Гы!
Что значило это «гы», похоже, не знал и его приятель, поскольку в ответ ничего толкового либо смешного не сказал, а лишь коротко бросил:
– Поехали. Совсем, как Гагарин, ити мать!
Повернулся да зашагал к джипу, а вот не шибко умный Гриша, застыв столбом, распахнул рот:
– От это телка!
Радомир неприятно поежился. Ну, конечно же, было, от чего обалдеть – «бычара» углядел-таки выглянувшую на крыльцо Хильду.
– Гриша, давай, шевели копытами, у нас дел еще.
– Да погодь. Тут вон, девка…
– Мало тебе девок? Я же сказал – поехали.
Вот эту фразу напарник произнес достаточно строго, так, что «бычок» Гриша тут же повиновался, тем более, что и Хильда, не будь дурой, убралась с крыльца. Кому же приятно, когда тебя так вот, откровенно вожделенно, разглядывают? Нет, может, конечно, многим и приятно… но тогда уж пусть потом не кричат: «Изнасиловали!»
– А телочка-то ничего, м-м-м, такую б насадить на кукан, гы! – пробормотав, Гриша уселся наконец в машину. – Ладно, еще встретимся.
Заурчав двигателем, джип выпятился со двора и, развернувшись, умчался, подняв тучу пыли. Приехавший часа в два пополудни сынок главаря местной администрации (а по совместительству – и банды) оказался вполне приятным с виду подростком, белобрысым и щуплым, выглядевшим даже младше своих лет. И как его только гаишники не останавливали? Как? Хм… да ясно, как. Как и везде в России – дай да езжай.
Загнав серебристую тюнинговую «Ладу» во двор, юноша вышел из машины и, вежливо поздоровавшись, поинтересовался:
– Это вы машины ремонтируете? Рад потер запачканные маслом ладони:
– Ну, я. А ты – Дима?
– Ага, – радостно закивал юноша. – Так вы глянете? Знаете, что-то там в салоне, слева, гремит.
– Послушаем, – вытерев руки валявшейся под поддомкраченной «четверкой» ветошью, молодой человек забрался на заднее сиденье «двенадцатой»:
– А ну, прокатись-ка чуть-чуть…
Дима послушно доехал до конца улицы, развернулся.
– Ага… значит, не в салоне гремит… Амортизатор, скорее всего, развалился.
– Так новая же тачка совсем!
– Новая, новая, – скептически усмехнулся Рад. – Знаешь ведь, как у нас делают. Может, и новая загреметь. Ладно, заезжай во двор, посмотрю.
– Я вам помогу, не думайте, – юноша заморгал. – Ну, мало ли, где чего подержать надо. Домкрат там покрутить…
– Подержать? – Родион задумчиво почесал за ухом. – За запчастями, ежели что, пехом сбегаешь?
– Не вопрос!
– Ну, тогда сейчас поддомкратим.
Димыч честно выполнял все, что у него просили: держал, крутил, сбегал. Даже пива принес – мол, гляжу, устали вы, Родион Даниилович, употели весь.
– Вот за пиво отдельное мерси! – искренне обрадовался молодой человек. – Давненько не пробовал. Сам-то что, не пьешь?
Подросток поморщился:
– Пью, но так… иногда, под настроение. А вы к дяде Юре надолго приехали?
– Да с недельку еще поживу.
– Юрий Всеволодыч – отличный доктор! – неожиданно промолвил сын местного главаря. – Без него все тут, в станице, пропали бы. И ФАП отстоял, и сестринский уход… Знаете, тут все на моего отца думают – мол, он больницу закрыл. А ведь это и не так вовсе! Это ж государственная плитка – сокращение расходов – причем тут мой отец? Да, он тоже не святой, но к закрытию станичной больницы отношения не имеет.
Радомир с наслаждением хлебнул из предложенной бутылки пива, не такого, конечно, хорошего, какое варили там, в прошлом, но по нынешним жарким временам и это неплохо пошло. Амортизатор сделали быстро, чего проще-то – старый выкинуть да новый поставить.
– Во! – одобрительно кивнул вновь усевшийся на заднее сиденье Рад. – Слышишь? Не гремит ничего.
– Здорово, – довольно кивнув, Дима развернулся и, остановившись у ФАПа, вытащил из кармана деньги. – Спасибо вам большое. Вот – за труды.
Три тысячи!
Радик едва не присвистнул… однако! Все же не стал корчить из себя бессребреника, отказываться – денежка-то нужна, на шее у доктора сидеть стыдно. Какая у сельского врача зарплата? Тысяч десять, много – пятнадцать, а, скорее всего, и вообще – семь. Живи как хочешь и ни в чем себе не отказывай.
– Удачно поездить, – открыв дверцу, пожелал Родион. И тут же задержался, кое о чем подумав. Спросил про болото – далеко ли?
– Какое болото? А, где туристский лагерь! – подросток качнул головой. – Не, недалеко – рядом. А что?
– Машина у меня там брошена, – честно признался Рад. – Хоть и старая, а все жалко – мало ли, разберут. Надо бы присмотреть да выехать.
– А что за машина?
– «Победа». Антикварная вещь!
– О, йо! Это же броневик вообще! – воскликнув, Дима с сомнением покачал головой: – Но, думаю, вряд ли вы даже на броневике своем из болота выедете. Там дороги-то давно никакой нет.
– Вроде была…
– Так, колея. На тракторе только проехать. Но прокатиться можно, посмотрим. Едем?
Радик махнул рукой:
– Давай. Жену только предупрежу, чтоб не волновалась.

Пронеслись лихо – водил Димыч неплохо. Минут через десять «Лада» уже сворачивала на лесную дорожку, точнее сказать – на болотную. Когда свернули, в салоне сразу же сделалось темно – по обеим сторонам встали в человеческий рост травы.
– Вот это заросли, – покосившись, пробурчал Рад. Подросток охотно кивнул:
– Да, конкретные.
Проехав с полкилометра, юный водитель остановил авто на пригорке и заглушил двигатель:
– Все, дальше уже болотина. Сядем на брюхо – не вылезем.
– Да уж вижу, – взглянув на глубокую колею, наполненную густой зеленовато-бурой грязью, согласился Радик. – Тут только на тракторе.
– Почему ж? И скутер запросто посередине пройдет. У меня есть, дома, в гараже стоит. Иногда, когда совсем жарко, катаюсь. Хотя сейчас, конечно, на машине больше. Что, пойдем, на вашу «Победу» посмотрим?
– Пойдем.
Рад сейчас корил себя за то, что в прошлый раз не удосужился получше рассмотреть дорогу. Не видел, по тропинке тогда шел, и один, и потом – с Хильдой. Думал, тут, как в пятьдесят восьмом – сухо и проехать – запросто. Ан, нет! Изменилось все, прав Дима, пожалуй, только на тракторе и проедешь… а еще на скутере – меж колеями. На джипе и то вряд ли проскочишь. М-да-а…
– Ого! – увидев бежевую «Победу», впечатлительный подросток даже присел, хлопнув себя по коленкам. – Вы как хоть сюда забились-то?
– Да как-то так вот.
– Ну, назад точно не выедете… Хотя, если трелевочник.
– А есть здесь трелевочники-то? – Молодой человек открыл заднюю дверь, прикидывая, что может сгодиться в багажнике.
Его юный спутник с сомнением покусал губу:
– Да нет, откуда? Здесь же лесополосы, не лес. Ой, вот это машина! – подросток с любопытством заглянул в салон. – Два дивана! А это настоящая кожа? А панель – неужто из красного дерева?
– Из карельской березы. А сиденья – шанхайскими барсами обтянуты.
Димыч расхохотался:
– А может, это все-таки мексиканский тушкан? Шучу… Тоже Ильфа и Петрова любите? Я так обожаю. Знаете… Если не трелевочник, если обычный тягач с платформой или даже трактор. Запросто ваш броневик вытащим, а? Ну да, вытащим… только… – Юноша что-то зашептал про себя, подняв глаза к небу, видно, прикидывал. – После выходных. Ну да – после выходных. У нас как раз на платформе каток привезут – площадь перед зданием администрации асфальтировать, вот и…
– Но это ж с водителем или трактористом договориться надо…
– Договоримся, – небрежно отмахнулся подросток. – Не фиг и встанет… ну рублей триста заплатите, может – пятьсот.
– Всего-то?
– А что тут и тащить-то? Только… – Димыч вдруг нахмурился, с сомнением почесав подбородок. – На выходные сюда, к речке-то, много всякого народу приедет. Из города, из других станиц, которые без водоемов. Да и эти тут, туристы… Боюсь, не разобрали бы ваш броневик на сувениры.
– Туристы-то не разберут!
– Короче, надо бы тут охрану оставить, хотя бы на выходные.
Родион едва сдержал удивление:
– Охрану? Да я и сам могу ночью в «Победе» поспать.
– Нет, – упрямо возразил юноша. – Вы, я видел, Юрию Всеволодычу машину делаете… Если сделаете – он очень рад будет. А мы с дядей Юрой – друзья. Я через год в медицинский собрался, книжки у него беру разные. Кстати, он как раз сегодня мне про чуму обещался дать почитать. Говорит – вещь интереснейшая!
– Не сомневаюсь! – перепрятав под заднее сиденье ножны с мечом, откликнулся Радомир.
– И в охране не сомневайтесь – найдем! Есть у меня на примете парочка. Парни верные. Вечером я их подошлю. А может, и сам с ними приеду – за книжкой-то.
«Верные парни» оказались двумя мальчишками лет по четырнадцать, одного, светленького и худого, звали, как и доктора, Юрой, другого – темненького, щекастого – Лешкой. Оба прикатили вслед за Димкиной «Ладой» на велосипедах и теперь скромненько дожидались у ворот.
– Ну, что встали-то? – выбравшись из салона, махнул рукой Дима. – Особое приглашение нужно?
Парни быстренько подошли, ведя велосипеды за руль. Родион, честно говоря, усомнился:
– А родители-то их что скажут?
– Ничего не скажут, уж будьте уверены, – Димыч тут же обернулся к ребятам. – Вот – хозяин, зовут – Родион Даниилович. Ему лично по утрам докладывать будете. Ну, о «Победе» я вам уже говорил. Есть вопросы?
– Нет.
– Тогда езжайте. Если что – кому звонить, знаете.
Кивнув, мальчишки вскочили на свои велики и усвистали, поднимая за собой желтую дорожную пыль.
– По стольнику им потом заплатите, – непринужденно пояснил Дима. – Ну, после выходных.
– Не мало – по стольнику-то?
– В самый раз. Они все равно там рядом, у речки, дни и ночи пасутся – рыбу удят. А так еще и заработают – плохо ли? – подросток потянулся и, юркнув обратно за руль, произнес: – Кстати, Юрий Всеволодыч звонил, просил передать, что задержится, так что вы без него чаевничайте. Да! И книгу я про чуму заберу, дядя Юра сказал, она там, на столе где-то.
– Там, там, – подняв голову, Родион посмотрел на быстро темнеющее небо. – Сейчас, принесу. А может, и ты с нами чайку попьешь?
Подросток сконфуженно развел руками:
– Да я бы с удовольствием, но… Мне сегодня девчонок на танцы везти.
Радомир так вот и представил себе, как сей романтически настроенный юноша читает своей девушке при луне… нет, не стихи, а что-нибудь типа общих закономерностей эволюции патогенности бактерий.
Помахав отъехавшей «Ладе», молодой человек взбежал по ступенькам крыльца… и, охнув, осел на порог, чувствуя, как с ужасающей силой сдавило сердце. Снова, как и вчера, в сквере, потемнело в глазах, и…
Сколько он пролежал на веранде, Родион не помнил, а только, когда очнулся, стало уже совсем темно, и в черном, словно сапожная вакса, небе, зажглись яркие желтые звезды. Где-то рядом, в траве, пел свою песню сверчок, в доме же было тихо – ни телевизор не работал, ни радио…
Хильда! С трудом поднявшись, молодой человек заглянул в кухню… Пошатываясь, прошел в выделенную им комнату, где и обнаружил супругу. Спящей.
Да-да, похоже, она просто крепко спала и даже во сне улыбалась… Нет! Вот судорожно дернулась, словно бы увидала какой-то кошмар, и в ужасе вскрикнула:
– Влекумер! Навий! Прочь, мерзкий волхв, прочь!
– Тихо, тихо, родная, – как умел, Радомир успокоил жену. – Все хорошо, все славно. Нет никакого Влекумера, здесь только я, муж твой.
– Ты… – распахнув глаза, слабо улыбнулась Хильда. – Милый. Господи Иисусе… да что ж мне такое привиделось! Снова навий! Он угрожал… звал… Болтал что-то про черную смерть – мол, мы виноваты, мы и должны спасти. Всех.
Молодой человек нервно повел плечом:
– Мы никому ничего не должны, милая. А Влекумер-навий – вот он-то и должен слишком многим. За все свои предательства и наветы. Ну, успокоилась? – Рад нежно погладил супругу по волосам. – Расскажи хоть, чем ты тут занималась, пока меня не было.
– Еду приготовила – в сундуке холодном капусту нашла, свеклу, репу, мясо даже. Ой, ты ж верно, голоден!
– А и поем!
– Сейчас… Ну, вот, приготовила, легла отдохнуть. Так и уснула… И Влекумер, гадюка, привиделся! Каждый раз снится – хоть вообще не спи. Ты его тоже видишь?
– Редко, – покривил душой молодой человек.
– Но к чему-то ведь он снится? – прижавшись к мужу, задумчиво произнесла Хильда. – Не может же быть, что просто так. Гадалки здесь нет ли? А то сходили бы, спросили.
Влекумер. Снова Влекумер! Именно этого проклятого жреца, мерзкую его харю видел и Радомир – вот, только что, когда валялся в беспамятстве на пороге веранды.

На следующий день Родион добил-таки Юрину «четверку» – прокачал тормоза, привинтил, что надо, даже съездили вместе с доктором к его знакомому сварщику. Провозился до самого вечера, верно, потому и спал, как убитый – без всяких снов… Только под утро… Опять он, он, проклятый жрец Влекумер!
Крючконосое злое лицо волхва словно бы вынырнуло из преисподней: исказилось, зашипело:
– Смертушка вам всем, смерть!
Вот ведь, зараза, достал уже сниться! И в самом деле – в церковь сходить, что ли? Может, перестанет тогда являться чудище это языческое?

– В церковь? А и съездим, – обрадовался доктор Юра. – У меня завтра как раз выходной. Вот с утра и съездим, помолимся, свечки поставим. Хорошее дело! Кстати, Димка книжку-то взял?
– Это про чуму-то?
– Ее.
– Забрал, забрал сей бестселлер. Странный юноша, – Родион почмокал губами.
– Славный, – возразил врач. – Умненький, с юмором. И пока еще совестливый… в отличие от своего властного папеньки.
Утром, когда собирались в церковь, подъехали на велосипедах мальчишки-охранники. Вызвали «дядю Родиона» во двор, доложились – машина, мол, в полном порядке, никто на сей раритет не покусился, только…
– Что – только-то? – переспросил Радик.
– Только мы ночью на болоте бомжа видели! То есть уже под утро. Страшный такой, патлатый, а нос – крючком. А на шее – головы сушеные. Птичьи, что ли.
– А может, змеиные? – переспросил Радомир и мысленно ужаснулся.
Мальчишки переглянулись:
– Во! Змеиные, точно.
– А не привиделся вам бомж-то?
Заплатив парням по договоренности, Родион решил следующей ночью посторожить брошенную у болота машину сам. И не только ночью – выйти с вечера, с полудня даже, устроить засаду на… На жреца Влекумера? Неужели этот гад сам сюда заявился? Зачем? Мало того, что каждый божий день снится, так еще и лично приперся? Вот, сволочь-то! Не от его ли колдовства эта странная слабость, накатывающая все чаще и чаще? И там, в сквере – никакой это не тепловой удар. Жрец! Волхв! Навий! В нем, похоже, все дело. Явился, сука, вредить – из мести, зачем же еще-то? Сбежал-то он из их селенья не в последнюю очередь из-за Радомира-князя и супруги его – Хильды. Вот и мстит, волк тряпочный. Снится, пугает, порчу напустил, теперь вот – явился. Если, конечно, это он, а не какой-нибудь местный бомжик. Все равно, проверить следует, и как можно быстрее. Утром, по пути в церковь, заехали на рынок, приоделись по-праздничному, пусть и довольно дешево – Рад прикупил себе светлые брюки, сандалии и рубашку в клетку, Хильде же – Лидочке – бежевые босоножки и красивое, с открытыми плечами, платье, светло-голубое, с цветочками.
У дороги, в кусточках, и переоделись – сами себе понравились, только Хильда поначалу плеч своих голых стеснялась. Но ничего, по дороге привыкла, а у церкви Рад ей косынки-паволоки купил – голову в храме прикрыть да, вот, плечи.
Хорошо кругом было, благостно. На фоне чистого ярко-синего неба сиял – глазам больно – крест, в золоченом куполе отражалось солнце. Распугивая ворон и галок, плыл над станицей малиновый колокольный звон. Многие, услыхав, крестились, некоторые же просто останавливались, слушали.
Внутри храма царила прохлада и полутьма; отражаясь в золоченых окладах икон, таинственно горели свечи. Звучный голос молодого – с окладистой бородой – батюшки уносился под своды. Пахло ладаном и еще чем-то терпким. Собравшийся в церкви народ степенно крестился.
Все трое – Радомир с супругой и доктор Юра – молились истово, чего Рад уж никак не ожидал от врача. Все ж таки – доктор! Материалист. А вот, поди ж ты… И глаза под очками блестят, и губы шепчут… Господи, Господи, велика благость твоя.
Помолившись сначала за здравие ныне живущих, а потом поставив свечи за упокой умерших родных и друзей – никого не забыл, даже погибшего в битве Тужира, хоть тот и был язычником, Родион попросил у Николая Угодника (перед его иконой все и стояли, уж очень была намоленная) избавления от гнусных снов и – еще раз – здоровья для себя и для Хильды. Чтоб не случалось больше никаких обмороков, чтоб мерзкая харя жреца во снах не мелькала.
Батюшка службу заканчивал, окроплял всех святой водой. Благостно, чистыми детскими голосами, хор запел «Богородица-дева, радуйся!». В глазах у молящихся стояли слезы. Заметно посветлело – солнышко, проникнув через верхние окна, озарило храм животворящим своим светом.
Родион умиленно качал головой – славно, славно.
Из церкви вышли довольными, просветленными, доктор едва успевал отвечать на приветствия и поклоны.
– Здравствуйте, Юрий Всеволодыч!
– День добрый. Как ваша грыжа?
– Юрий Всеволодыч, доброго вам здоровья.
– И вам не хворать. Травки-то пьете?
– А как же! Помогает, что и говорить.
– Попробуйте еще ромашку заваривать.
Подошли наконец к машине, сели. Доктор улыбнулся – с пол-оборота завелась, Радик не зря старался!
– Ну, теперь не грех и вина выпить. Радомир охотно закивал:
– В лавку по пути заедем. Только теперь уж, Юра, мы тебя угощать будем. Деньги есть – заработали. Милая! – молодой человек обернулся к жене. – Ты чего такая… сама не своя.
– Храм какой красивый, – шепотом произнесла Хильда. – И Господь… и Святые… Никогда такого чуда не видела!
– Ничего, – посмеиваясь, шепотом успокоил Рад. – И на нашей земле такие же встанут. Скоро уже… лет через семьсот – восемьсот. Юра, ты, когда в райбольнице был, ничего там про туриста не слышал? Ну, парень-то, с ногой сломанной.
– Плохо с ним, – выруливая на главную улицу, опечалился врач. – Очень и очень плохо. И самое-то главное – непонятно, отчего? Закрытый перелом, как инфекция-то могла попасть? А вот, по всей видимости, попала. Наталья Федоровна, хирург, со мной, как с инфекционистом, консультировалась. Вообще, симптомы настораживающие – температура высокая, обмороки, галлюцинации даже.
– Галлюцинации? – Родион ахнул. – Интересно знать – какие?
– Да я говорил уже как-то. Мужик ему все видится, в лохмотьях каких-то, с горящими глазами… Вертится, бьет в бубен, смертью грозит. Странный бред, да.
Рад согласно кивнул:
– Да уж – странный. И что, никаких шансов на выздоровление?
– Правду сказать – очень и очень слабые.
На следующий день – жрец на этот раз не явился, наверное, потому что в церковь сходили – Родион засобирался к болоту. Сказал, что на речку, развеяться, даже взял у доктора удочки и накопал на огороде червей.
Юра его как раз и подвез до повертки – снова в райцентр поехал, на консилиум, как раз по поводу… Родиона. Того Родиона, местного, в смысле – из этой эпохи.
Рад тоже лицом посмурнел:
– Что, совсем дела плохи?
– И не говори даже.
Тропинка вилась меж бузиной и ивами, ныряла в васильковые луга, белела ромашками, из-под ног то и дело выскакивали мелкие пичуги – пеночки, жаворонки – тревожно щебеча, кружили над головой, видать, где-то рядом были свиты гнезда.
Радик шагал осторожно – не наступить бы, по пути так и не встретил никого. Да кого тут и встретишь-то – где болотина, а где речка?
«Победа» стояла на том же месте – а куда она денется, не заведешь без аккумулятора. А даже если и заведешь, так на шоссе не выедешь, не пробьешься. Прав Дима – платформа нужна с трактором.
Подойдя ближе к машине, молодой человек неожиданно вздрогнул и замедлил шаг – в салоне кто-то был! Жрец Влекумер? Навряд ли, что он – автолюбитель? Местные бомжики разбирали по винтикам? Да даже и не бомижики – «справные куркули», дачники, сиденья-то вполне хороши: диваны целые. Вот, похоже, заднее и снимали – возились.
Ах вы ж, сволочуги! А ну-ка…
Положив в траву удочку и пакет с червями и купленным по пути пивом, Родион подобрал валявшуюся у тропинки увесистую палку… целый посох! Подкрался поближе… И громко расхохотался. Нет, на сиденья никто не покушался. Просто в салоне увлеченно занимались сексом. Из открытой двери торчали загорелые, с розовыми пятками, ноги: большие – мужские, и маленькие – женские. Амортизаторы ритмично поскрипывали, а вот, наконец, послышались сладострастные стоны.
Покачав головой, молодой человек отошел подальше, в траву, – зачем людям мешать? Пусть милуются.
Уселся на какую-то корягу, вытащил из пакета пивную банку, открыл… И явственно почувствовал на себе чей-то недобрый взгляд. Кто-то таился позади, в камышах, у самой трясины. Ага… вот сделал шаг… еще один. Ладно… Хорошие люди по болотам не прячутся!
Немного выждав, Родион резко повернулся, швырнул на шорох шагов недопитую банку и, схватив палку, бросился туда же и сам:
– А ну, выходи! Кто там шарится?
– Посох-то мой верни, княже.
Опустив палку, молодой человек прищурился с нехорошей усмешкой, наблюдая, как выбирается из камышей… жрец Влекумер собственной гнусной персоной. Крючконосый, страшный, с чахлой, испачканной в зеленовато-бурой болотной жиже, бороденкой, с ожерельем из высушенных змеиных голов.

– Не, ну девка-то клевая, блин!
– Охолони, Гриша!
– Ну, неужели такую козу упустим? Пацаны не поймут.
– Сказал же – охолони! Аркадьич же предупреждал – лепилу не трогать.
– Так-то лепилу, Кочан, а про девок ничего говорено не было.
Кочан – тот самый браток, который поумнее, полностью проигнорировав двойную сплошную, обогнал телепавшийся впереди «КамАЗ».
– Ну, тебе самому-то, Кочан, не в падлу кралю такую пропустить, а? – не унимаясь, канючил Гриша. – На двоих бы ее и распялили. Зуб даю, Аркадьич ничего и не скажет. Тем более, девка-то – приезжая, нас не знает.
Вообще-то, звали его Пашей – Павло Григоренко – ну а Гриша – это погоняло такое – уже от фамилии. Никто «бычка» этого Пашей и не называл никогда – все Гришей кликали, как вот и напарника его – Кочан.
– Ну, ты прикинь, брат, какая коза-то! Ум-м! Ножки видал? А сиськи?
– Сиськи, кстати, не очень-то и большие.
– Много б ты понимал!
– Да уж побольше тебя-то.
Кочан угрожающе скривился:
– Прогори, поговори еще.
– Да ладно, братан, что нам из-за бабы ссориться? Не, я дело говорю! Какие гляделки у нее, а волосы? Ты у кого-нибудь из наших девок такие волосы видел? Вот и я не видел.
– Да уж, – ухмыльнувшись, согласно кивнул Кочан. – Таким козам только в кино сниматься.
– Вот мы из нее порноактрису и сделаем! А не сделаем – потом век жалеть буем, зуб даю!
– Достал ты со своим зубом!
– Ну, давай, заедем, глянем… Парень ее, ну, лох тот, механик, я видел – с обеда еще на рыбалку ушел, лепила – в город уехал. Одна она там, одна… лежит, скучает. А тут мы нарисуемся – вот увидишь, она даже и обрадуется!
– Ага… тебе обрадуешься.
– Ну, поехали, а? Вот, сколько уже у тебя девки не было?
Кочан хмыкнул и, сбавив скорость, свернул к станице.
– Уговорил, красноречивый.
– О! Наконец-то!
– Только вот машина у нас больно приметная.
– Так мы без машины, – Гриша азартно потер ладони. – Эх, как я ее разложу! Заявимся, зацепимся языками… дело сделаем, а потом… Она ведь нас не знает. Мало ли кто приходил? Иди, жалуйся. Аркадьич что всегда говорил – не пойман, не вор!
– Она-то да – нас не знает, – останавливаясь на тихой и безлюдной улочке, задумчиво произнес Кочан. – А вот тетка Глафира, грымза старая, – вполне. Из ФАПа, между прочим, весь двор видать.
– А зачем нам со двора-то входить? С другой стороны в барак в окошко влезем… там же где-нибудь красулю и примостим. Кричи – никто не услышит. Пустырь опять же! Кусты.
Кочан почесал за ухом и неожиданно улыбнулся:
– Ишь ты! А у тебя, Гриша, оказывается, котелок иногда варит.
– А то!
– Жаль только, что редко.
«Быки», они «быки» и есть, особых раздумий никто никогда от них и не требовал, и жили они всегда по одному принципу – «захотел – сделал», а дальше и трава не расти. А уж в данном конкретном-то случае деваха, можно сказать, сама в руки шла, без всякого риска. Чего бы и не попользоваться? Лохи они, что ли, случай такой упускать?
Сказано – сделано. Бросив джип под старым тополем, братки быстро пошли к пустырю, простиравшемуся сразу же за бараком. Пробрались, поцарапались о колючие кусты, однако даже не выругались – все тяготы переносили стойко, недаром говорят – охота пуще неволи. Денек жаркий выдался, безлюдный, да и так – по пустырю-то никто зря не шастал. Что там и делать-то?
Никем не замеченные, «бычки» подошли к бараку и, оторвав от дальнего заколоченного окна доски, поддели ножом раму.

Нахмурив кустистые брови, жрец Влекумер тяжело оперся о посох.
– Я ведь за тобой пришел, князь Радомир. Как сильно плохо стало – народ про меня и вспомнил, а как же!
– Что ты говоришь? – недоверчиво скривил губы Рад. – Зачем во сне-то являлся?
– Объяснить все хотел, – волхв, как показалось молодому человеку, злорадно ухмыльнулся. – В этом мире вы не жильцы, ни ты, ни супруга твоя. Ни тот… Ты знаешь, о ком я.
– И откуда ты все ведаешь? Влекумер горделиво расправил плечи:
– На то я и навий! Душа Радомира, древнего богатыря, в тебя, пришельца, вселилась… И ты сам Радомиром стал. А тот, которым ты был, он остался в этом мире.
– Туманно говоришь, волхв! – карие глаза Родиона вспыхнули гневом.
– Как уж могу, – потупился жрец. – Народ меня за тобой не от хорошей жизни послал. Гунны принесли черную смерть на нашу землю. Страшную смерть, князь. Люди гниют заживо, умирают. Целые селенья уже мертвы, и наши, и готские. Кто может – спасается в лесах, чужаков убивают, ибо от человека к человеку передается смерть лютая.
– Так-так, – присаживаясь на старый пень, задумчиво произнес Радомир. – И чем могу помочь я?
– Всем! – прищурил глаза навий. – Ты и твоя супруга. Когда-то вы принесли с собой венец бургундов, на который наложено страшное заклятье. Следом за венцом явилось и моровое поветрие. А вы – ушли, сгинули.
Молодой человек пожал плечами:
– И что же теперь?
– Вы должны исправить то, что натворили. Вернуть венец его последнему хозяину – мертвому повелителю гуннов! И тогда смерть уйдет.
– А если не уйдет, – Рад все равно не верил волхву. Да и кому верить-то – этому хитрому и себялюбивому проходимцу?
– Уйдет, – сверкнул темными глазами навий. – Я про то ведаю. Затем и пришел. В старых преданиях сказано – князь Радомир и супруга его смогут спасти всех. Тем более – вы здесь не жильцы… что, верно, уже почувствовали.
– Пусть так, – согласно кивнул молодой человек. – Но я пока не пойму – в чем твоя-то выгода?
– Меня отправили, пригрозив смертью, – нехотя признался волхв. – Выискали пристанище, хотели казнить – разорвать меж двух сосен. Думали – я во всем виноват. Пришлось им поведать все.
– Кому – им?
– Побратим твой – Истр… и многие… кто еще жив был.
– Хочешь сказать, они тебе поверили?
– На их глазах я ушел. Прихватил и жертву… дорожка-то сюда кровью человечьей мощена.
Рад зло сплюнул:
– А я вот, как-то без крови обошелся – «Победою». Значит, мы с Хильдой должны вернуться, я так понимаю?
– Должны, княже, – сверкнув глазами, твердо заверил жрец. – И в самое скорейшее время. День, другой… Больше и нет у вас – умрете.
– А ты, стало быть, здесь останешься?
– Здесь никто из нас не может. Умру и я, – Влекумер покрутил в руках посох. – Тебя я увидел, все сказал. Теперь уйду… Заклинание на переход помнишь?
– Да уж, не забыл.
– И про кровь не забудь, князь. Две жертвы на вас двоих нужно. Прощай. Может, там встретимся… хотя лучше б и не встречаться. Лесные урочища – мой дом, у тебя ж – иная дорога. Прощай.
Жрец повернулся и, проверяя посохом пусть, подошел к трясине… где и остановился в некой задумчивости. Посмотрев ему вслед, Родион направился к автомобилю. Двое любовников как раз закончили все свои делишки и теперь живенько одевались. Девчонка – раньше ее Рад на слетах не видел, а может, просто не помнил, молоденькая такая, белокурая, славная – как раз успела натянуть майку.
Парень же оказался знакомым – в ориентировании и на КТМе частенько соперничали – из Марий Эл, что ли? Нет, марийцев Рад всех очень хорошо знал… а вот этого… Из чувашской команды, что ли? Или – из Новгорода…
– Здорово, ребята, – подойдя, улыбнулся молодой человек. – Что, слет-то закончился уже?
– Да последний день, уезжаем завтра.
Молодежь, похоже, ничуть не смутилась, да и чего было смущаться-то? Девушка, на «Победу» кивнув, рассмеялась даже:
– Ваш аппарат? Не бойтесь, колеса мы вам не открутили.
– Да уж ладно. В лагерь сейчас?
– Я – в лагерь – дежурю нынче, – коротко кивнул юноша. – А Леночка в станицу, за хлебом. Не знаешь, хлеб-то там во сколько привозят?
– Привезли уже, думаю.
– Говорят, тут через болото дорожка короткая есть?
– Да есть.
– Ладно, пошли мы.
– Постойте! Валентиныч там как? Парень быстро обернулся? – Дядя Миша? Нормально. Уехали они вчера – в райцентр подались, там у них Радик с ногой.
«Так ведь и не повидался со своими, – подняв капот, с досадой подумал Рад. – Теперь уж и не успеть. Жаль… Та, с Катериной Олеговной встреча, не в счет. А ведь хотел встретиться. Поговорить…так, не узнанным. С другой стороны, какой смысл?»
Кровью, говоришь, переход-дорожка мощена? С неприязнью вспомнил слова жреца Радомир. Сам-то он уже знал, как обойтись без ритуальных жертв – просто, кроме заклинания, еще нужна подходящая скорость и масса. «Победа» как раз подойдет – проверено. Во-он на тот пригорочек ее загнать, развернуться – и вниз, со всей дури! Слава богу, автомобильный движок на низах хорошо скоростенку берет. Вот, аккумулятор зарядить только. Тяжелый, гад… Что ж, делать нечего – до станицы на себе переть придется. Ни-чо – сдюжим, своя-то ноша не тянет.
Достав из багажника ключи, Родион принялся откручивать клемму.
Тем временем юная девушка – активистка-спортсменка Леночка – догнала идущего к гати странного старика с клюкой.
– Здравствуйте, дедушка. Вы в станицу? И короткий путь знаете. Вот здорово! Можно с вами?
– Идем. – Ухмыльнулся Влекумер-навий – вот и искать ничего не пришлось! Помогают Мокошь с Чернобогом, не зря приносил им хорошие жертвы. Завел приблудную девку подальше. Остановился. Незаметно вытащил кривой жертвенный нож. Забормотал заклинание.
– Что-что вы сказали, дедушка? Ой…
Сверкнул на солнце клинок. Хлюпнула злобно трясина. Дорожка-то – она кровью вымощена…

– Не, ты глянь, Кочан, что тут такое-то? – «Бычок» Гриша едва не споткнулся о старую тумбочку и выругался, порвав футболку о гвоздь. – Похоже, – тут склад какой-то.
– И верно – склад, – Кочан осторожно переступил через кроватную сетку. – Кровати какие-то, тумбочки… О, матрасы!
– Матрасы?! Где? – обрадовано переспросил Гриша. – А, вижу! Вот их сейчас и разложим… А козулю нашу – на них. Ну, помогай, брателло, не стой.
Кочан с сомнением покачал круглой, коротко стриженной башкой, и в самом деле чем-то напоминавшей капустный вилок:
– Че, в этой грязи и будем?
– Да где тут грязь-то? Тоже еще, маркиз Карабас выискался.
– Но-но! Ты не очень-то.
Разложив на пыльном полу старые матрасы, гопники переглянулись и, подойдя к двери, осторожно выглянули в коридор.
– Хорошо, что не заперта, правда? – шепнул Гриша.
– Да чего тут запирать-то… Тс-с!
Где-то неподалеку послышались шаги… скрипнув, распахнулась створка двери, и поперек темного коридор легла светлая солнечная дорожка с желтыми тихо кружившимися пылинками, средь которых возникла стройная девичья фигурка в открытом светло-голубом платье.
– Милый, ты наконец пришел?
– Мы, подруга, оба милые! А ну, цыц!
Схватив девчонку в охапку, Кочан приставили к ее шее нож и негромко скомандовал:
– Иди. Вздумаешь кричать – зарежу.
– Ух, и краля! – бросив Хильду на матрас, гопник схватил ее за лямку платья, обнажив грудь, которую тут же и облапал.
Его напарник уже расстегнул штаны и, примостившись рядом, рванул тонкую ткань…
– Ой, какие дойки… а животик какой? Кочан, чур, я первый!
– А че ты-то?
– Ну, я ж первый предложил.
– И что?
– Славные воины! – тихо засмеялась Хильда. – Вижу, вы привыкли брать добычу, не таясь. Люблю таких.
– О! – Заспорившие было братки удивленно переглянулись. – Слышь, Кочан, чего она мелет-то?
– Говорит, нравимся мы ей.
– Во, подруга! А я что говорил? Ну, че, Кочан, давай тогда спичку потянем! Короткая – я первый, длинная – ты.
Гриша радостно засмеялся:
– Умный ты мужик, Кочан! Ну, что подруга, давай, принимай нужную позу… Да не бойся, тебе только приятно будет – зуб даю!
– Я и не боюсь.
– Во, молодец! О-о-о! Слышь, Кочан, а она без трусиков!
– Заметил уже…
Хильда не переживала нисколько и, уж тем более, не боялась. Да, это были враги, но враги неосторожные, глупые. Ишь, толоку хотят устроить, ну-ну… Ножик-то, дурачки, бросили… Плохой, конечно, ножик – сразу видать, но уж какой есть… какой есть…
– Ты что, подруга, вертишься-то? Уа-у-у-у!!!
Темновато все-таки было. Первого, промахнувшись, Хильда ударила в печень, второго уже нормально – под сердце. А первого пришлось по горлу, чтоб не орал, не пугал народ. Глупые бычки. Они-то, бедолаги, всерьез думали, что весь мир крутится вокруг них. Пацан сказал – пацан сделал. Вообще, девчонок «быки» за людей не считали. Тем более – за опасных врагов. Вот и просчитались – в том мире, откуда явилась Хильда, лить человеческую кровь, защищаясь, вовсе не считалось предосудительным. Скорее – наоборот. И уж, тем более – кровь врагов. А эти двое были отнюдь не друзья – точно! Еще и сами напали. Убить! Запросто и без всяких проблем. Лег-ко!
– Славные воины, славные, – готская красавица с улыбкой покрутила в окровавленных руках ножик. – А кинжал-то у вас плохой. Выкинуть? Или все ж пригодится?

Поставив аккумулятор в траву, Родион вытер пот и, глянув на возившуюся во дворе у рукомойника супругу, озадаченно вытаращил глаза:
– Ты что это делаешь, милая?
– Кинжалец мою, – повернув голову, мягко улыбнулась Хильда. – А тебя я давно заметила – не умеешь ты неслышно ходить.
– Постой, какой еще кинжалец? – уже предчувствуя что-то недоброе, нервно спросил молодой человек. – И… и почему ты вообще – голая? Ну, нагая почему?
– Так платье-то разорвали, – резонно пояснила супруга. – А старую одежку я выкинула – вот и нечего одеть. Да и некогда – кровь застынет, потом не отмоешь.
Рад покусал губу:
– Господи… Какая еще кровь?
Не торопясь вымыв нож – увесистую, с наборной зэковской ручкой финку, Хильда провела муженька, показала – откуда взялась кровь.
Тот, как стоял у порога, так и сел, только что не в кровавую лужу. Присвистнул:
– Ну, и дела, однако. Откуда здесь эти паразиты взялись-то?
Нагая красавица повела плечом:
– А я почем знаю – откуда? Это ж не мой край. Ворвались в дом, снасильничать хотели… думали – боги им помогут. Не помогли.
– Я вижу, что не помогли, – глядя на два аккуратно уложенных в рядок трупа, задумчиво протянул князь.
Прямо там, на пороге, и посидел, подумал, а потом махнул рукой:
– А и черт с ними, все равно уходить.
– Уходить? – Хильда окатила муженька сверкающей бирюзовой волной удивленного взгляда. – Куда?
– Домой, люба. Людям там плохо – гибнут. На нас с тобой вся надежа осталась.
Девушка накрутила на палец длинный, сверкнувший белым золотом, локон и, опустив глаза, справилась:
– Это тебе Влекумер-навий сказал?
– Он, – не стал таиться Рад.
– Он и мне снова снился. Говорил, мол, гунны черную смерть принесли, Аттилой-рэксом насланную. Мстит рэкс за корону… причем ведь не за свою, за чужую. Бургундский венец этому гуннскому проходимцу не должен был принадлежать!
– Однако мертвец его обратно получить хочет.
– Хочет – вернем, – неожиданно согласилась Хильда. – В венце том никакой силы давно уже не осталось. Влекумер, хоть и гнусен, но сейчас говорит правду – я это чувствую, сердцем чую.
Радомир живо вскочил на ноги:
– Тогда одевайся скорей… Старая-то наша одежка где? Ну, та, в которой мы… Тоже выкинула?
– Не. Постирала – в амбаре висит.
– В каком еще амбаре? А, в гараже… Ладно, – молодой человек посмотрел на трупы. – Оставлять их тут нельзя, да и кровь замыть надо – иначе доктору Юре ох как плохо придется. Куда б их деть-то?
– Там, за жилищем – опушка. Кусты растут, никого нет.
Рад бросился к окну и довольно хлопнул рукой по подоконнику:
– А ведь верно, милая! Там их и закопаем. Только быстрей все делать надо.
Долго ли, коротко ли, а провозились часа тричетыре. Пока Радомир копал на пустыре яму, пока трупы вытаскивали, пока замывали кровь. Закопали, правда, быстро, а сверху еще и завалили щебнем да старыми кирпичами. За всеми хлопотами князь совсем позабыл притащенный аккумулятор на зарядку поставить. Позабудешь тут…
– Та-ак, – глядя на одевшуюся в старую тунику супругу, молодой человек прикидывал, как же быть?
По-любому выходило – аккумулятор нужно бы у кого-нибудь прихватизировать или попросить… У кого только? Знакомых-то никаких нет? У доктора, конечно, можно взять, да все оставшиеся деньги ему оставить… так ведь когда он еще приедет-то?
– Черт! – Родион с силой хлопнул себя по лбу. – Во, я дурак-то! А еще князь. Магазин «Автозапчасти» здесь без выходных работает! Хватило бы денег… должно, должно… Слышь, милая, ты жди, а я сейчас, скоренько. Может, есть у них тут какой-нибудь аккумулятор дешевенький.
Дешевеньких, увы, в располагавшемся в сером приземистом здании бывшего склада РАЙПО автомагазине давно уже не осталось – раскупили. А не хватало-то всего триста рублей.
– Слушай, я сейчас принесу, а? – забожился Радик. – Только ты дай пока агрегат – я, чтоб пешком не ходить, на машине бы и приехал.
– Не ты часом у Всеволодыча, врача, гостюешь? – пригладив редеющие на макушке кудри, задумчиво спросил продавец, толстый, с усами вислыми, в синем, с закатанными рукавами, халате.
– Гостюю, да. – Деревня, Господи – все всё про всех знают. Так вот и к лучшему!
Продавец махнул рукой:
– А, забирай. Завтра я за запчастями поеду, послезавтра – именины у тещи… в общем, во вторник денежку завезешь. Не забудь!
– Как можно? Ну, спасибо тебе! Вот, спасибо-то… Дай тебе Бог здоровья. Ну… побегу я, пожалуй.
– Беги, беги. На скорости, смотри, не разбейся. А продавец-то – шутник.

Терпеливо дожидаясь мужа, как и положено верной супруге, Хильда сидела на ступеньках крыльца и лениво листала книгу.
– О! – опустив покупку наземь, Радомир качнул головой. – Я тут бегаю, тяжести разные таскаю, а некоторые… Интересная хоть книжка-то?
– Что? Ах, это… Это отрок на самобеглой повозке привез. Просил, чтоб передали лекарю.
– А-а-а… Слушай, милая, ты рюкзака у нашего Юры не видела?
– Чего?
– Ну, мешок такой заплечный, котомка…
– В амбаре висел, – положив книжку на ступеньку, Хильда поднялась на ноги. – Посейчас принесу.
Молодой человек глянул на книжицу.
Ну, конечно – «Чума». Что еще там могло быть?
Вбежав в комнату доктора, молодой человек схватил со стола авторучку, вырвал из лежащего рядом блокнота листок:

«Юра, срочно уезжаем с нашими туристами. Документы наши нашлись, «Победу» вытащили. Задолжал триста рублей в «Автозапчасти» за новый аккумулятор, пожалуйста, не сочти за труд – отдай. Взамен оставляю тебе старый, он, хоть и неказистый, но хороший, просто не успел его зарядить. Прощай. Спасибо за все. Удачи. Надеемся, еще когда-нибудь свидимся. 
С приветом, Родион и Лида». 

Написав записку, Рад почесал авторучкой за ухом и, подумав, добавил:

«P.S. «Чуму» тебе Димка принес, но мы ее взяли, почитать. Ты, я думаю, разрешил бы. Что не так – извини. Еще раз удачи». 

А может, и пригодится – про чуму-то книжка, про «черную смерть»!
Прикрутив под капотом «Победы» новый аккумулятор – не совсем правда подошел, но все ж влез – Родион с волнением забрался в кабину и повернул ключ зажигания. Мотор запустился сразу, словно бы только того и ждал – вот ведь, машины когда-то делали, не какие-нибудь там «Жигули»!
Покуда шли, покуда возились – уже совсем стемнело, и Рад включил фары, освещая обступившие болото деревья и кусты. Врубил – как когда-то в МТС научили – сначала вторую передачу, потом – почти сразу – первую (чтоб без лишнего треска), плавно отпустил сцепление, поддал газку. Проехал немножко вперед, сдал задом – развернулся, поглядел на супружницу, подмигнул:
– Ну, что, милая, заклинание-то помнишь?
– Я все помню, мой князь.
– Вот и славно. Тогда читай… А я, пожалуй, молиться буду!
Князь сжал губы. Теперь главное – разгон. Набрать скорость… Нога надавила на педаль. Двигатель взвыл, резко наращивая обороты.
– Ну, с Богом – вперед!
Вырвались из-под задних колес клочья травы и грязи. «Победа» пошла под уклон быстро, но плавно, набирая скорость безо всяких рывков.
Вторая передача…Третья! И по – газам…
В-вух-х-х!!!
От толчка – наскочили на какую-то кочку – вдруг заиграл радиоприемник. Родной, «победовский»…

Идет охота на волков, идет охота!
На серых хищников – матерых и щенков, —
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.
Кровь на снегу и пятна красные флажков.

Хорошая песня!
Главное – словно бы по заказу славного доктора Юры.

Глава 3
Лето. Южная лесостепь
Болотники

Разорвав сумрачное небо узкими лучами фар, бежевая «Победа» с разгона плюхнулась в болотную жижу, плотоядно чавкнула и начала быстро погружаться в трясину. Настолько быстро, что Рад с Хильдой едва успели выскочить, да и то угодили по пояс, слава Господу, хоть гать оказалась рядом… шагах в пяти.
Чувствуя, как проваливаются ноги, Радомир пошире раскинул руки по сторонам, словно бы встретил лучшего друга или любимого родственника, с которым не видался уже лет десять, да так, в растопырку, и повалился в тину, краем глаза заметив, что и супруга поступила точно так же. Что же она, дура, что ли, в болотинето столбом стоять, ждать, когда засосет совсем, что и не выберешься? Ну, уж нет!
Упав в трясину, оба тонущих принялись быстро, но плавно, подгребать под себя все, до чего только могли дотянуться – коряги, обломки брошенной кем-то слеги, камыши, ряску. Только так и можно было спастись, да и не только сейчас, а и вообще – на любом болоте. Будешь стоять или бежать попытаешься, если сможешь – обязательно затянет в трясину. А вот, если лечь, не обращая внимания на грязь да гнусные запахи – вот тогда есть шанс спастись, особенно, ежели не забыть замолить болотных духов.
Вот Хильда и молила – и своих, готских, и словенских – мужниных:
– Пава-купавушка, Купавница-пава, не тяни нас на дно, краса желтоглазая, нет при нас ничего, что тебе приглянулось бы, вот, хочешь – повозку бери, хорошая повозка, сама, без лошадей, куда надобно, едет, и тебя довезет… Верно, милый?
– Довезет, довезет, – охотно подхватил молитву молодой человек. Обрадовался, что любимая в панику не впала… хоть и не случалось такого никогда, а все ж – женщина. Потому и улыбался князь, прятал свой страх глубоко-глубоко… почти что в трясину, да шутил:
– «Победа» – машина хорошая, не у каждого болотника есть. Правда, вот к ней еще права бы… Хотя – гаишников-то в трясине нет, можно и так… Загребай, загребай, милая, все под себя греби!
– Я и гребу… Сейчас выберемся!
– Точно?
– Ну да. Глянь взад себя – повозку-то болотницы взяли!
Выплюнув грязь, Радомир повернул голову: права женушка – от «Победы» уже одна крыша торчала… да и та тут же скрылась, словно и не было.
– Вот, блин… Не! Берите, берите, пользуйтесь, ничего для вас не жаль, только нас отпустите… Отпустите, а?
Молодой человек выбросил вперед руку… и наткнулся на что-то твердое. Слега? Коряга? Палка? Гать!!!
Рывок! Еще один… уцепился, уцепился… Теперь не спешить, плавненько… ага! Рад лег на грудь, затем осторожно поднялся на корточки, чувствуя, как шевелятся внизу колья. Уцепился за край, протянул руку супруге… та ухватилась, поползла…
Ага! Вот и она уже рядом, родная…
– Родная! – от избытка чувств, князь поцеловал жену в грязную щеку.
Хильда улыбнулась:
– Ну, вот, и выбрались, слава Иисусу Христу!
– Ага – Иисусу, – шмыгнув носом, поддел Радомир. – Что-то ты, когда в трясине барахталась, вовсе не его имя кричала.
Супруга пожала плечами:
– Иисус Иисусом, а здесь – болото. И хозяева в нем – духи болот. Пока еще у Господа до них руки дойдут… да и дойдут ли?
– Ла-адно, – князь помог жене подняться на ноги. – Пойдем, что ли… вон, хоть туда, к лесу. Повезло нам с тобой – ночка светлая, звездная, да еще и месяц – далеко видать.
– А вот с этим как раз Господь и помог.
– Слава ему!
– Слава. Слева, в густых камышах, раздался вдруг громкий дьявольских хохот.
Рад непроизвольно дернулся, едва не свалившись с гати обратно в трясину – то-то был бы номер! Другойто «Победы» не имелось, да что там «Победы» – завалящихся «Жигулей» даже духам болот не предложить!
Хорошо, что пробирающаяся позади Хильда успела схватить мужа за шиворот.
– Не дергайся, это же просто выпь.
Ну да, выпь. Вот снова захохотала. А вот кто-то – в ответ ей – заухал. Филин! И – тут же сразу же – коростель. Ишь, развеселились, сволочь болотная! Еще бы, такое авто получили!
Черт… там же и меч под задним сиденьем. Гром Победы, братца названого, Истра, подарочек. Украшенная золотом рукоять, сварное лезвие с широким долом – гнется, но не ломается. Такой меч не меньше «Победы» стоит! Жалко, жалко меча…
– Ты что загрустил, милый?
– Меч-то в маши… в повозке остался.
Хильда расхохоталась, не так, конечно, громко, как вот только что – выпь, но тоже не очень-то тихо:
– Плохо, конечно, но что ж поделать? Добудешь себе другой, на то ты и вождь!
Рад махнул рукой:
– Ну, ясно, добуду… И все равно – было жалко.
Ночь таращилась вниз сверкающими гирляндами звезд, лилась лунным светом, дрожащим, зеленовато-прозрачным, призрачным. Выпь, наконец успокоившись, забила крылами; поухав, пронесся низко над камышами филин, да там же, в камышах, и схватил кого-то. Жабу? Мышь-полевку? Змею? Змея-то, конечно, куда как лучше мыши – и больше, и мясо мягче, вкусней. А что яд – так умеючи клювом по темечку тюкнуть – всего и делов-то.
Гать кончилась, зашуршала под ногами трава… вот и кусты, деревья, мох мягонький… Путники без сил повалились в него. Славно-то как, Боже, хорошо-то! Благостно этак, спокойно кругом, правда, не сказать, чтобы тихо. Летний ночной лес – место зверьем да птицей богатое, шумное. Вон, снова кто-то, крыльями замахав, пролетел, вот писк чей-то раздался. Не убереглась мышь… а может – суслик. А вот – чики-ри… чики-ри… – сверчок.
Хильда восстановила силы быстрее, заворочалась, уселась, дотронулась до мужнина плеча ладонью:
– О, Христородица-дева, какие ж мы с тобой мокрые да грязные. Тут ведь реченька рядом – вымыться бы.
– Вот прямо так, в темноте, и пойдем? – заленился Рад. – Снова хочешь в болотину ухнуть?
Юная женщина капризно повела плечом:
– И все же. Негоже благородным людям в грязи бысти!
Сказав так, схватила мужа за руку властно и резко:
– Идем! Князь пожал плечами – идем, так идем. И в самом деле – чего в грязи-то валяться?
Супружница шагала уверенно, будто всю жизнь только по болотам и шастала, причем – исключительно ночью. Отводила руками кусты, останавливалась, прислушивалась к чему-то.
– Слышишь, милый? Рыба плеснула!
– Ага… лягуха в болотной жиже прыгнула, комара схватила. Ч-черт! Как же кусаются-то, гады! А ты еще купаться предлагаешь – сожрут!
– Не сожрут. Мы, как из воды вылезем, вонь-травой намажемся. Комары да мошка ее страсть как не любят.
– И я – не очень-то…
Позади, на болоте, с грохотом лопнул наполнившийся дурно пахнувшим газом пузырь. Князь оглянулся:
– Ого! Болотники-то уже тачку дареную завести пытаются. Флаг им в руки!
– Чего делают?
– Да так… Милая, а ты там, в трясине-то, не боялась? Ну, неужели вообще никакого страха не чувствовала?
– Боялась, – помолчав, тихо призналась Хильда. – Но поначалу только. Как увидела, что болотники повозку нашу себе утащили, так и поняла – отпустят они нас, на донышко не утянут.
И как это все в ней уживалось? Вера в Иисуса Христа (пусть в виде арианства, отрицающего единосущность Христа и Бога-отца и необходимость отделенной от всей остальной общины Церкви) спокойно соседствовала с уважением к «старым богам» и вот, даже – к болотным духам. Впрочем, чего удивляться-то? Любого – почти любого – современного человека возьми – он будет вполне искренне считать себя православным и при этом носить чисто языческие амулеты со знаками Зодиака. Ходить на Пасху в церковь – и не соблюдать посты, а из всех многочисленных церковных символов знать только крашеные яйца.
Готы, да и не только готы, а и многие недавно принявшие христианскую веру народы все же не забывали своих старых богов. Не хотели забывать, как официальная церковь не билась.
– Нет, точно рыба! Князь скривил губы:
– Ты еще скажи – какая! Форель или хариус?
– М-м… хариус слишком хитер, чтоб сейчас из воды прыгать, а для форели, пожалуй, – мелковата, – подумав, промолвила Хильда. – Уклейка или подъязок. Но речка – точно там есть. Да ты слышишь – журчит!
Вот теперь наконец-то и Рад услыхал шум близкой реки, а супруга, проворно юркнув в кусты, уже спустилась вниз, к излучине, на песчаный пляжик.
В лунном свете серебрились, играя на перекатах, волны, а сразу за ними, под обрывом с раскоряченной черной сосной, мерцал отражениями звезд омут.
Туда и нырнули… Ох, и водичка же оказалась! Холодная! Зуб на зуб не попадает. Впрочем, вскоре привыкли.
– Давай – до того берега и обратно, – вынырнув, азартно крикнула Хильда.
Рад улыбнулся, сверкнул зубами:
– Да что тут плыть-то? Ну, ладно, давай.
Нанырялись, накупались, наплавались, юная княгиня даже выстирала одежду, развесила на кустах – сохнуть.
– Эй, родная, а не поторопилась? Что же мы – голыми на сырой земле спать будем?
– А хоть бы и так, ночка-то теплая. А на холме травы густые, высокие… Да и ветерок – комаров-мошку сдует.
– На холме говоришь… Господи, что ж у тебя мурашки по коже… Замерзла, милая?
– Замерзла. Погрей… Не здесь, на холме… побежали!
Набегались, упали в траву – высокую, теплую, мягкую… Ах, как она щекотала плечи, как пахла… горьковато – лавандой, и сладко – клевером, и еще – пряно – иван-чаем, ромашками.
Не говоря больше ни слова, Хильда накрыла губы супруга своими, обняла, улеглась сверху. Рад прижал любимую, провел рукой по не успевшим еще высохнуть волосам, по атласным плечам, по спине, по шелковым бедрам… Славно стало, томно… страстно.
Шуршала трава, срывали жаркие поцелуи губы… едва слышное дыхание… стон… Вспыхнувшая – нет, ни на секунду и не угасавшая – страсть разорвалась в головах ядерным взрывом! Таким, что позавидовали и звезды.
Они так и уснули, обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, улегшись на простыне из пахучих медвяных трав, укрытые бархатным покрывалом теплой юной ночи. Легкий ветерок приносил запах полыни и далекого, разожженного кем-то костра. А может, это был просто запах селенья.
Радомир проснулся первым, распахнул глаза и тут же зажмурился от бьющего солнца. В голубом утреннем небе уже парил, высматривая добычу, коршун, где-то пел жаворонок, бабочки выводили хоровод летним легоньким разноцветьем, а вот прямо над головой прогудел-прожужжал шмель. Ж-жу-у-у-у!!!! Как будто истребитель на форсаже пронесся.
Как красива была Хильда, молодой человек и взгляда не мог оторвать от спящей юной красавицы, от этих губ, розовых и блестящих, от опущенных ресниц, черных, длинных, пушистых, от волос, струящихся по земле водопадами белого золота… А грудь? А стройные бедра? Да есть ли еще хоть кто-нибудь красивее на свете?
– И что ты на меня смотришь? – Хильда приоткрыла левый глаз, пустив в мужа яркую голубую стрелку.
Ранила… ранила прямо в сердце. Убила…
– Какая же ты у меня красавица! Юная женщина улыбнулась:
– Я знаю. Скажи – именно такой ты и видел меня в своих снах?
– Да, родная моя, именно такою!
– То есть – нагой, да?
– Гх-м… – Рад закашлялся, словно бы подавился чем-то, и супруга стукнула ему по спине кулаком.
– Ишь, раскашлялся. Ну, что? Платье наше, верно, уже и высохло… Пора домой, к своим!
К своим… Знать бы еще, где их искать. И самое-то главное – есть ли они вообще здесь? Прорвались ли путники? Туда ль, куда надо, попали? Родион помнил – когда в прошлый раз уходили, стоял четыреста пятьдесят третий год. Лето. Или ранняя осень. Как-то так…
Эх, дел-то предстоит сколько! Найти своих, собрать дружину, вернуть бургундскую корону Аттиле. Мертвому Аттиле. В гроб ее положить, что ли? Наверное, так. А для этого следует отыскать могилу, что очень и очень нелегко. Люди полторы тысячи лет искали – так и не нашли. Может, не там искали?
Вскочив на ноги, Хильда бросилась вниз, к кустам, оглянулась:
– Платье-то высохло. Высохло… Только…
Натягивая тунику, Рад увидал валявшиеся в траве под кустом мокрые бумажные листки. Книжка. Та самая, про чуму, что вернул доктору Юре Дима, а Родион решил прихватить с собой, сунул за пазуху – авось пригодится. Может, пусть еще немного просохнет на солнышке… на бережку…
– Любый… – тихо произнесла Хильда, и что-то в ее голосе заставило князя напрячься.
– Что случилось?
– Смотри. Там! На берегу, невдалеке от излучины, что-то белело. У самой воды, на мокрых, тронутых мхом, валунах.
Переглянувшись, супруги подошли ближе. Князь наклонился, протянул руку… Мертвые змеиные головы! Ожерелье жреца.
– Оберег Влекумера-навия, – задумчиво произнесла Хильда. – А вон и следы. Смотри-ка! Он от когото бежал, петлял, словно заяц. Даже потерял ожерелье. И кто за ним гнался? Наши? Чужие?
– И те, и другие могли.
Вот то-то и оно – и те, и другие. Кто? Хорошо бы знать, иначе небезопасно тут.
– А вон и кровь, – присмотревшись, юная княгиня опустилась на корточки, рассматривая притоптанную кем-то траву.
Родион присел рядом:
– Где ты кровь видишь?
– Вон… на ромашках. Свежая. Не так и давно запеклась – день, два. Скорее всего, вчера.
– Ага-а-а… – задумчиво протянул молодой человек. – Значит, нашего навия Влекумера еще и подстрелили, подранили. А может, и убили – да бросили где-нибудь рядом труп.
Согласно кивнув, Хильда посмотрела вдаль:
– Может, и убили… Да только не навия. Где кровь, а где оберег? Где те следы, а где – эти? Не-ет, убили-то тут другого… Не убили – ранили. Вон, след-то кровавый по всему берегу тянется.
– Пошли-ка, посмотрим, – решительно махнул рукой князь.
– Пошли… Постой, – супруга хлопнула мужа по плечу и, когда тот обернулся, протянула ему… финку с наборной зэковской рукояткой. – Вот, возьми кинжал… заместо меча.
– А ты?
– Ты же меня защитишь! – лукаво улыбнулась красавица. – Да и оружьем ты владеешь куда-а как лучше.
– Кто бы говорил! – Родион тут же вспомнил закопанных на пустыре «бычков». Об этом же, по всей видимости, подумала и княгиня. Улыбнулась ясно, словно солнышко, засмеялась:
– Ой, ну и дурачки же попались. Вражины, да – но совсем уж безмозглые. Надо же – кинжал мне показать! Да еще и положить его рядом. Дурни! Поделом и смерть.
– Поделом, – согласно тряхнул головой Радомир.
Пройдя по кровавому следу вдоль реки, они свернули на неприметную тропинку, скорее даже – на звериную тропу, судя по остаткам висевшей на колючих кустарниках грязно-серой волчьей шерсти. Именно там, на листьях, и виднелись кровавые пятна, маленькие такие, едва заметные, Родион ни за что не заметил бы, как бы не Хильда. Уж та-то – своего времени дочь и весьма достойная!
Пройдя по тропе с полсотни шагов, супруги услышали стон. Раненый – кто бы он ни был – находился где-то рядом и, верно, стоило ему помочь… или хотя бы взглянуть.
– Кто здесь? – в донесшемся из зарослей краснотала голосе чувствовалась такая дикая боль, что Рад невольно замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, едва только выглянув из-за веток.
Едва только увидев лежащего в траве человека… полуголого окровавленного мужчину, все тело которого покрывали ужасные струпья. В груди его торчала стрела, и было хорошо видно, что жить несчастному оставалось уже недолго. Впрочем, и без стрелы он не протянул бы долго. Родион это понял сразу, как только незнакомец закашлялся, сплюнув пенистую кровянистую мокроту… кишмя кишевшую болезнетворными палочками чумы!
Нет, конечно, никаких палочек молодой человек воочию не видел, их и востроглазая Хильда бы не увидела – чай, не микроскоп. Не видел, но точно знал – они в этой слюне есть! И – в огромном количестве, если верить прихваченной у доктора книжке. Ну, а как же? Зачем же их, его и Хильду, позвал Влекумер-навий? От черной смерти всех соплеменников спасти, от чумы, значит. Ну, вот она, чума-то!
– Отойди! – повернувшись, князь с силой оттолкнул супругу и не терпящим возражения тоном добавил: – Уходи и жди меня на берегу.
Что-то было в его тоне такое, что заставило гордую княжну молча повиноваться. Откинув упавшую на лоб прядь, Радомир облегченно перевел дух и, посмотрев на умирающего, спросил:
– Кто ты? Чьего ты рода?
Второй вопрос значит в эти времена куда больше первого… особенно – сейчас, для Рада.
– Урмак… Урмак Шишкарь… из рода Старого Ардагаста, что из луговых кулишей… Мое селение… – несчастный снова закашлялся, сплюнул. – Селение…
– Знаю род Ардагаста. Славный род. В твоем селении уже умерли все? – тихо поинтересовался князь. – Отвечай! Ну же!
– Все… один я… вот… – подняв голову, Урмак тут же уронил ее на грудь… повернулся – его начало рвать, все той же кровавой мокротой…
– Они знали, откуда я… – отдышавшись, продолжил несчастный. – Знали… хотели убить… а я думал уйти… не ушел…Только хуже… хуже… хуже… Убе-е-ей меня ради Сварога и Сварожичей, ради Семаргла, светлого Хорса ради. Перуном Громвержцем заклинаю – убей! Уоу-у-у-у…
Он жутко мучился, это было ясно и полному невежде, и уже не хотел, да и не мог, ничего говорить. Только хрипел, плевался… Что ж…
Молодой человек вытащил из-за пояса нож – наборную финку. Убогое оружие таящихся в ночи татей! С такой не выйдешь один на один – ударишь исподтишка, по-воровски, гнусно. Не оружие – падаль. Не жаль…
Ухватив финку за конец лезвия, Радомир, не особо целясь, метнул… Уроки, данные еще старым сигамбром Хлотарем (не последним воином в войске Аттилы-рэкса), не пропали даром. Узкое лезвие, хлюпнув, вошло в сердце. Урмак Шишкарь из рода Ардагаста Старого даже не дернулся. Просто закрыл глаза, словно бы от страшной усталости. Действительно ведь – устал.
– Спи спокойно, славный воин Урмак, – промолвив, князь задумчиво посмотрел в небо. – Хорошо бы тебя закопать, а еще лучше – сжечь, чтоб ни росомаха, ни волк, ни какой-нибудь мелкий зверь не взяли вместе с твоей плотью чуму, не разнесли по округе.
Закопать… Чем только? Оставалось одно – хорошенько запомнить место и послать из селения людей. Людей. Если они еще там есть, в селении. Влекумер-навий много чего нехорошего говорил. Хотя мог и соврать – запросто.

Немного не дойдя по тропинке до берега, Радомир вдруг споткнулся. Да что там споткнулся – кто-то ухватил его за ногу!
Враг! Кто еще может таиться здесь, в зарослях? Кулаком ему в ха…
– Это я, милый. Господи, Хильда? Что она тут…
– Что ты тут…
– Жду тебя. Предупредить. На том берегу реки всадники. Показались – и сразу пропали, спрятались за деревьями.
Рад вскинул голову:
– От кого спрятались? От тебя?
– Если они меня заметили, нам не уйти, – напряженно кивнула супруга.
Радомир крепко сжал ей руку:
– Посмотрим. Пойдем-ка к гати. Чужаки вряд ли в болота сунутся.
Не обращая внимания на колючие, рвущие туники и больно царапавшие кожу на руках кусты шиповника, молодые люди, обойдя холм, пробрались к опушке леса, за которой виднелась знакомая и такая родная трясина. Увы, поглотившая такой хороший автомобиль, даром, что старый.
Сейчас, в солнечных ярких лучах, тронутых прозеленью густого подлеска, жуткая смертоносная трясина казалась веселой лужайкой, этаким английским лужком, полем для гольфа или крикета. Выходите-ка, уважаемые джентльмены, поиграть!
Гать, кстати, была не так уж и заметна, но вот сейчас Радомир точно знал, как и куда идти. Во-он на ту березу! Даже и слега не понадобится.
– Они слева, – подвернув голову, быстро шепнула Хильда. – Прячутся за можжевельником.
– Справа – тоже, – князь прищурил глаза. – У чахлых берез. Трое… Нет, четверо. Все – пешие. Куда они дели коней?
– И зачем вообще спешились?
– Значит, знают, куда мы будем бежать. И знают дорогу – гать.
Юная княжна сверкнула глазами – словно бы взорвалось осколками небо:
– Что же, это – свои?
– Надо проверить, любовь моя. Надо проверить! Добежать до гати успеем… Кабы не стрелы…
– Не будут стрелять, – Хильда дернула головой. – Кусты да деревья мешают.
– Тогда – вперед! Все равно другой-то дороги нет. Ты – меж берез, я – ракитником. Рванули!
Супруги переглянулись и, словно почуявшие след гончие, резко сорвались с места, со всех ног бросившись к трясине. Похоже, нынче это была их единственная защита. Враги – а в эту жестокую эпоху всех чужаков априори следовало считать врагами – тут же и проявили всю свою сущность. Выскочили из зарослей, погнались следом, потрясая короткими копьями и топорами.
– А ну, стойте!
– Лови их, лови!
– Слева заходи, слева!
Мелькали перед глазами невысокие елки и вереск. Зачавкала под ногами болотная жижа. Еще рывок… и – вот она – гать! Родная.
– Сунуться – они за нами не сунутся, – на бегу успокаивал сам себя Рад. – Себе дороже. А вот стрелами вполне могут достать. Если подсуетятся.
Гать петляла, скрывала беглецов кривыми деревьями и камышами, так, что в какой-то момент, оглянувшись назад, князь с удовлетворением отметил, что теперь их уже и стрелами не достанут. Ни его, ни – тем более – ушедшую вперед супругу. Не достанут.
А вот – фиг!
– Пригнись! – упав лицом в гать, громко закричала Хильда.
Рад уклонился, услышав характерный свист стрел. Стреляли где-то впереди. С мыса! Но… как они туда попали? А так и попали – по гати! Значит… знали? Получается, так.
– Эй, вы окружены, поднимайтесь! – послышался торжествующий крик. – Поднимайтесь же, вам не уйти!
И сзади, и спереди, по гати торопливо пробирались вооруженные копьями воины, даже слева – казалось, прямо по трясине – шли. Ага… похоже, там была отвертка на маячивший у дальнего берега островок, поросший мелкими сосенками. А Рад и не знал, надо же. Впрочем, болото располагалось ни на чьих землях – на меже, между родом Радомира и другими родами. Много кто мог о гати знать, да и достроить ее могли запросто, или вообще – перестроить за какой-то своей надобностью.
– Поднимаемся, милая, – повернув голову, негромко произнес князь.
Хильда дернулась:
– Сдаемся, что ли?
– Пока… А там посмотрим.
И правда – пора уже прикинуть, что к чему, оценить ситуацию. Радомира, к примеру, очень сильно интересовало – кто все эти люди и откуда они здесь взялись?
– Зря платье стирала, – укоризненно покачав головой, юная женщина поднялась на ноги.
Рад глянул на нее и не смог удержать улыбку – слишком уж забавно выглядела супружница. Грязное, буровато-серое платье, такие же бурые щеки, в волосах – ряска. Русалка, а лучше сказать – настоящая болотная ведьма. Впрочем, молодой человек понимал, что и сам сейчас выглядел ничуть не лучше. А ведь в эти суровые времена именно по одежке и встречали, без всяких скидок на обстоятельства – болото – не болото, и грязь – не грязь.
– Вяжи их, парни! – подбежав, скомандовал высокий юноша с редкой рыжеватой бородкой и небольшими усиками. Одет он был так себе – рваная, штопанная местами туника из простой сермяги, поношенная шапка, отороченная беличьим мехом, старым и уже порядком таки полысевшим. На ногах – плетеные из кожаных ремней башмаки – поршни, широкий охотничий нож за поясом, а на перевязи – меч. Похоже, неплохой меч, судя по украшенным золочеными фигурками зверей ножнам, скорее всего – готский. А парень-то сам из словен – это по говору ясно. Однако не все словене друг другу друзья, кровная месть частенько меж родами случается. Узнать бы поскорей – чьего они рода?
Пока вязали, пока вели – по едва заметной и, вероятно, недавно положенной гати – на островок (тот самый, с сосенками), князь пристально всматривался в пленивших его воинов – а их внешний вид мог сказать многое. Человек с дюжину – всего-то! – правда, это может быть просто небольшой охотничий или разведывательный отряд, все – молодые парни, старшему – с рыжей бородкой – лет, наверное, двадцать, остальным – от четырнадцати до двадцати, некоторые вообще выглядели отроками. Одеты точно так же, как и вожак, – в рубища, у многих сквозь прорехи зияла кожа. Мало кто в поршнях, большинство – в лаптях, а кое-кто из младших и босиком. Волосы у всех нечесаные, руки – в цыпках… этакий одичавший пионерский лагерь. И оружие – обычные охотничьи, без всяких изысков, луки, рогатины, кое у кого за поясом – топор, опять же – самый обыкновенный, которым и дрова и черепа вражьи одинаково сподручно рубить.
С любопытством разглядывая своих конвоиров, пленники шагали молча, не их воля была выспрашивать, да и невместно – Радомир с Хильдой все ж люди знатные, а эти? Кто их знает? Голь перекатная. Скорее всего, из разных племен сброд. У одного по вороту и подолу рубахи – уточки вышиты, так у тех, что у широкой реки живут, делают, у другого – забавный травяной узор – цветики-семицветики – так у лесных родов принято, у третьего… у третьего вообще – волк, как у готов. Сброд! Сброд! Бродники. Кто ж еще-то?
А не напугать ли их? Давно пора бы!
Между тем, гать наконец кончилась, и пленники вступили на твердую почву небольшого, окруженного непроходимой болотной трясиною островка, вблизи имевшего вполне жилой вид – меж соснами прятались крытые лапником шалаши и землянки. Рядом, на небольшой полянке, уютно горел костер, у которого хлопотали двое пареньков лет по двенадцати. Ни одной женщины видно не было, что вызвало вполне обоснованные опасения Рада. Князь тревожился за супругу.
– В поруб их, – подойдя к костру, распорядился старший. Потом тут же передумал и махнул рукой. – Нет. Сначала допросим.
Говорил он, смешно растягивая гласные, как делали люди равнин – «в по-оруб», «допро-осим».
– Как скажешь, вождь. – Один из конвоиров, резко схватив пленника за плечо, развернул его лицом к старшему.
Этот уже говорил без всяких вывертов, так, как привык Радомир. Ну, точно – сброд. С миру по нитке.
Усевшись на старый пень, как видно, специально притащенный на островок – для пущей важности, рыжебородый недобро глянул на пленников и наконецто соизволил поинтересоваться их родом-племенем. Раньше-то не сообразил, некогда было.
– Я – Радомир-князь, из славного Доброгастова рода! – гордо вскинув голову, заявил молодой человек. – А то – супруга моя, Хильда. Скорей развяжите нас… наш род силен и властвует в этих местах.
Слова Рада неожиданно вызвали смех – совершенно искренний и детский.
– Ха! – выкрикнул кто-то из младших. – Эта замарашка – жена князя?
– А сам-то князь! Хорош – видали?
– Этак и я князем прозовусь! А что? Одежка у меня такая же грязная.
– Цыть! – прикрикнув на своих, рыжебородый сурово глянул на пленников. – Советую говорить правду. Хотя… могу сказать ее и за вас, – вожак скосил глаза на своих соратников, видимо, в предвкушенье чего-то такого, что еще больше поднимет его авторитет, заставит уважать еще более.
Он даже поднялся на ноги, положив руку на меч – постарался, чтоб всем были хорошо видны богато украшенные ножны. М-да-а, что и говорить – оружие знатное. Не по Сеньке шапка!
– Слыха-ал я о Доброга-астовом роде и про Раадомира-князя ведаю, – медленно промолвил вожак. – Только Ра-адомир-князь с супругой своею еще во прошлое лето сгинули без следа. А селение Доброгастово давно уж пусто – мор давно всех повыел.
– Как это – пусто? – озабоченно переспросил князь. – Что еще за мор?
– А то ты не знаешь! – собеседник неожиданно ухмыльнулся и продолжал дальше уже много жестче: – Посейчас много таких, ка-ак вы, шляется. В выморочные селища заходят, оружье, платья берут, потом выдают себя за лучших людей, а сами – бродяги. Не похож ты на князя, а уж про эту замарашку и помолчу… – осклабившись, рыжебородый посмотрел на своих. – А может, отмоем ее, парни? Попользуем, перед тем, как…
– Эй, эй, – поспешно оборвал его Рад. – Что это вы собираетесь с нами сделать? Предупреждаю – это наша земля!
– Молчи лучше! – гневно сплюнул вожак. – Убийцы! За что вы убили славного Урмака? Что он вам сделал?
Урмак? Князь задумался и побледнел. Ну, конечно – тот самый, чумной. Так что же – выходит, за ним и Хильдой следили давно? Ай-ай-ай – плохо дело.
Рыжебородый, щелкнув пальцами, приказал:
– Друже Борич, расскажи всем, как было дело?
Радомир закусил губу: на ровную площадку, меж пнем предводителя и горевшим костром, вышел молодой, лет пятнадцати-шестнадцати, парень, настолько похожий на Хильду, особенно – издалека, что князь поначалу принял его за брата-близнеца собственной супруги, ежели таковой бы у нее имелся. Черты лица, тонкие руки, рост и, главное, волосы. Такие же длинные, прямые, цвета белого золота, словно жемчужносерые облака в прояснившемся после бурного дождя небе. Глаза вот только серые, а в остальном… Хорошо, что Хильда была сейчас в болотной грязи.
Волнуясь, Борич быстро рассказал о том, как следил за «грязным здоровяком» (Рад даже покоробился – ничего ж себе, обозвал!) и его девкой. О том, как «они преследовали Урмака, шли за ним по тропе»…
М-да, наверное, со стороны именно так все это и выглядело.
…они же и подстрелили его, ранили.
А вот это – враки!
…а потом «грязный здоровяк» добил несчастного «гуннским ножом».
Хм – гуннским. Скорее уж тогда – финским.
– Ты взял нож, Борич? – тут же переспросил главарь.
– Я послал за ним Гостоя, брата.
Сам же преследовал «здоровяка». Рыжебородый повернул голову:
– Гостой, покажи ножик!
– А вот! – выскочивший на поляну парнишка – маленький, русоволосый и грязный – с гордостью вытащил из-за пояса финку: – Борич-брате разрешил мне оставить ножик себе!
Слушавший всю эту глупую похвальбу Радомир прикрыл глаза от ужаса. Ой, дураки… Во, придурки-то! Чума ведь, Господи! Мальчишечка этот, Гостой, точно уже инфицирован… а может, и все остальные.
– А теперь я расска-ажу, зачем вам понадобилось убивать Урмака, – отпустив жестом руки Борича с Гостоем, вожак уселся на пень. – Вы выследили его у реки, шли по пятам, думая, что несчастный Урмак приведет вас в селение. В выморочное селение, где вы рассчитывали поживиться, как, видно, делали уже не раз! Вы хорошо видели, что боги уже отметили Урма-ака черной печатью смерти, и надеялись, что он приведет вас в свой дом. Но он не привел. И тогда вы захотели взять то, что, может быть, есть у него – хоть что-то, не зря же следили, шли. Гнусные побирушки! Шака-алы! Урмака мы похоронили там, у реки… а вы умрете здесь! Хотите знать, как? Мы еще не выбрали… но скоро выберем и вам, конечно, расска-ажем.
Закончив речь – надо признать, для своего времени весьма грамотную и эмоциональную – вожак бродников повелительно махнул рукой:
– В по-оруб!
Четверо воинов… хм, воинов, обычных парней… подхватили пленников под руки, кинув в сырую землянку с мощным накатом из толстых стволов и массивной дверью… даже, лучше сказать, крышкой – крепкой, сколоченной из толстых досок. Задвинули, навалили сверху тяжелый валун. Развязавшись, Рад попробовал было приподнять – да где там! Люк не поддался ни на йоту.
Даже Хильда хмыкнула:
– Зря стараешься – камень-то, поди, вчетвером ворочали.
– Да хоть вшестером! Эти-то доходяги.
– Хорошо хоть, вместе нас держат, – прошептала юная женщина.
– Да уж, вместе куда веселей, – князь прищурил глаза.
– Веселей, – согласилась супруга. – И думается куда как легче. Ты того парня, Борича, приметил?
– На тебя который похож? А глаз твой востер, милая.
Пленники быстро осмотрели свое узилище, а, поскольку было довольно темно (солнечный свет проникал лишь сквозь не столь уж и широкие щели), то и обшарили буквально каждую пядь. Под ногами хлюпала вода, что и понятно – кругом-то болото – во весь рост не выпрямиться даже Хильде, не говоря уже о князе – он-то вообще парнем был рослым. Как его местные бродники прозвали-то? «Грязный здоровяк». Молодой человек хохотнул.
– Ты чего смеешься? – дернулась Хильда.
– А славно мы влипли!
– Не вижу ничего славного. Думать надо, как выбраться отсюда да поскорей. Казнь нам придумают лютую.
А вот в этом Рад ни капельки не сомневался. Уж конечно, просто так, на елке или сосне, не повесят, заставят помучиться, чего-нибудь этакое учудят. Во-первых, потому что подростки вообще по натуре народ жестокий, а во-вторых – и в главных – рыжебородому главарю утвердиться надо! Ну, и заодно – немного развлечь свое сопливое воинство.
– Эй, вы там! – заглянул в щелку какой-то пацан. – Знаете, какую смертушку примете? Корнованием вас будут казнити, вот!
Рад, конечно, тоже мог бы сказать, какую смерть примут все эти мальчики, и уже очень скоро… Кстати, довольно лютую – чума-с!
– Попить чего-нибудь принеси, малахольный!
– Корнование… – Хильда невольно содрогнулась. – Сосну высоченную к земле пригнут, подкопают немного корни… потом под эти корни – нас, связанных. Сосну отпустят, и…
– Дальше можешь не рассказывать, – передернул плечами князь. – И без того, поверь, жутко.
– Я это к тому, что нам быстрей соображать надо! Хм… быстрее. Кто бы спорил-то? – А девку – так сперва вымоем, а потом… ц-ц! – притаившийся снаружи парнишка аж языком прищелкнул – то же еще, эротоман юный, насильник. Ага! Не ушел поганец, подслушивал… Ладно…
– Борич этот… – не очень громко, но, вместе с тем и так, чтобы было достаточно хорошо слышно, протянул Радик. – Я ведь из их рода знал многих. На борах они жили, у реки.
– Откуда ты знаешь, что…
– Тс-с!!! – князь приложил палец к губам и тихо шепнул: – Поддакивай, люба.
– Знал и Келагаста, и Ятвига, Витенега с Дорогобугом, Славок, Радов, а девки… какие там были девки! Грудь – во! Веселые.
– А я охотников тамошних встречала, – на голубом глазу (а ведь действительно – на голубом!) поддержала Хильда. – Медведя, Волка, Рысь… так их звали, кажется.
– А я и парней многих знал – Окуня, Ерша, Налима… То-то этот Борич мне таким знакомым показался. Да и старшой их… Из его рода я, верно, тоже многих знавал. Поговорили бы, может, кого и вспомнили бы.
Радомир точно знал, какие имена перечислить – самые распространенные. К тому же, раз Борич – значит, род на борах жил, а боры – на западе, у широкой реки – значит, и охотники, и рыбаки… супружница тоже не дура, сообразила быстро.
Рад закусил губу – информационную бомбу вбросили. Теперь осталось лишь ждать, что из всего этого выйдет. Ждать и немного – чуть-чуть – подготовиться. Веревочки примастырить, а вот тут, в песке – камушек остался, а на стеночке жердь прилегает неплотно… вытащить. Все, все в ход пойдет. Как говорит старинная английская пословица: «Используй все, что под рукою, и не ищи себе другое».
Интересно еще – кому доложит мальчишка? Вожаку? Или Боричу? Или – им обоим вместе? Может, правда, и вообще никому ничего не сказать, хотя – зачем тогда подслушивал? Главарь послал? А зачем ему? Он даже и слушать-то пленников не стал, сам за них все высказал, как в старинном советском фильме «Неисправимый лгун» главного героя начальник. Значит, не главарь, скорее всего – собственная инициатива, любопытство взыграло – такой уж возраст. А говорит парнишка – привычно, гласные не растягивает. И Борич не растягивает. А вождь для них по крови – никто, человек временный, просто главарь шайки, сброда…
– Эй, вы там? Что про боры говорили? Ага! Не прошло и года! И произнесли-то – не «бо-оры», не «гово-орили»…
Неужто, сам Борич пожаловал?
– Воды принеси. Больно уж пить хочется.
– Да и поесть бы не худо, – вздохнув, добавила Хильда.
Князь усмехнулся: действительно – и поесть.
– Ждите…
А парень-то – кто бы он там ни был – говорил не очень громко. Таился? Внимания сотоварищей на себя обращать не хотел? Услыхав удаляющиеся шаги, Радомир припал глазами к щелке, всмотрелся… За спиной уходящего парня развевались светлые локоны… Он! Тот, кто и нужен! Борич!
– Та-ак… что там у нас рядом с узилищем?
– В двух десятках шагов на восход солнца – становище, шалаши да землянки, – деловито, словно старавшийся угодить взводному новобранец, отрапортовала Хильда. – Рядом с ним – поляна, костер – там они все сейчас и сидят. На вершине сосны, той, что у гати – гнездовье.
– Что еще за гнездовье? – не понял молодой человек.
– Ну, сторожа там – двое с луками. А внизу – кострище, видать, по ночам костер жгут. Мышь незамеченной не проскочит.
Ишь ты, заметила, востроглазая. А Рад вот, даже внимания не обратил, вокруг-то осматривался внимательно, да, а вот головы не поднял. Так и понятно… Родион вдруг вспомнил старый, еще до армии, случай, когда с одним из старших приятелей-туристов решали, где бы выпить прикупленное по случаю пивко. Прямо на улице? Как-то стремно. А прятаться особо не хочется – погодка стояла клевая, да и девчонок знакомых ждали. Вот приятель и предложил сесть прямо в виду главной улицы, на горушку. Радик вначале замялся – как так? У всего городка на глазах! А приятель-то и объяснил, что не на глазах вовсе. «Вот ты, Радик, когда по улице идешь, часто голову вверх задираешь? Нет? И я – нет. И все так же».
Точно вот так и здесь, с «гнездом» этим, вышло. А Хильда-то все усмотрела… как и любой житель этой эпохи.
Значит, у выхода с островка – часовые, наблюдательный пост!
– Ага, идет, – обернулась от щели княжна. – Во-он из-за можжевельника вышел. Не видно, чтоб нес чего-то. Ни котелка, ни…
Послышались быстро приближающиеся шаги, сверху что-то загремело… Борич откатывал камень? Один? Впрочем, если использовать в качестве рычага слегу – почему бы и нет? Вот только, как он этот валун назад вкатит? А так же, как и скатил – рычагом, слегою. Однако ну и дисциплинка у них: захотел с пленниками поговорить – пожалуйста. Пацан захотел – пацан сделал. Да откуда тут дисциплине взяться, разве что только от сырости? Чай, не воинское подразделение, а так, непонятно кому подчиняющийся сброд, где авторитет вожака держится только на силе.
– Пейте! В небольшую щель опустилась худенькая рука с плетеной баклагой…
Радомир тут же схватил неосторожного юношу за запястье, резко на себя дернул… еще раз, еще… Не отпуская врага, отодвинул крышку. Затянув вражину внутрь, для верности ударил в челюсть. Парнишка обмяк.
– Переодевайся! – живо бросил молодой человек, сам же осторожно выглянул наружу.
Никого, ни единой живой души поблизости не было – даже у костра на полянке никто не сидел, да он и потух уже, костерочек. То еще воинство… Кто-то – видно было отсюда – даже дрыхнул в кустах, на мху, не хватило терпения добраться до шалаша или землянки. А что – после сытного-то обеда… До сих пор на всю округу такой дух стоял – просто текли слюнки. Особенно – у голодных пленников.
– Я их отвлеку, а ты давай, по гати, через болото, – выглянув из кустов, князь поднял голову, угрюмо обозревая устроенный на старой корявой сосне пост. Двое с луками. И гать перед ними внизу – как на ладони.
– Милый, давай вместе уйдем!
– Вместе тогда и погибнем, а так… Ведь Влекумер для чего-то нас звал. Истр и все наши где-то рядом, ты их, родная, сыщи, а я уж тут продержусь как-нибудь.
Хильда кивнула – понимала супруга с полуслова. В короткой тунике, с крепкой рогатиной на плече (ее-то и использовали в качестве рычага) – светлые локоны кое-как ремешком кожаным стянула, – вылитый Борич, ежели издалека глянуть. Да и не только издалека. Лишь бы не окликнули, ничего не спросили – голосто девичий тонковат. Ладно – у супружницы ноги быстрые.
– Готова, милая?
– Угу.
– Да поможет нам Господь!
Перекрестившись, молодой человек отошел в сторону, за сосну, шагов на десять, подобрал с земли коряжину, примерился и швырнул прямо в «гнездо».
Двое юнцов – те еще часовые! – обернулись сразу. Эх, дурни, сразу видать, не заставляли их господа сержанты по ночам устав гарнизонной и караульной службы учить! А то бы знали, что с кем-либо разговаривать часовому строго-настрого запрещается. Ишь, шеи вытянули, птенцы. Швырнуть в них, что ли, камешек поувесистей? Хотя бы одного-то запросто можно сшибить. Однако другой тут же тревогу поднимет. Опасно… да и луки у них, а стреляют даже такие вот юнцы – с детства.
– Ветром, верно, сук высохший ото-орвало. «Ото-орвало», угу… вожака землячок.
– Вон с той сосны. А второй слова не растягивает. Первый – «землячок» – обернулся.
– Ой! Куда-а это Борич поше-ел? Бори-ич! Эй, Бори-ич! Не оглядывается!
– Так, верно, не слышит – ветер-то слова сносит.
– Знамо дело, сно-осит. Ну, раз поше-ол, знать – на-адо. Верно, сосну подходящую выбра-ать. Вятко, а ты видал когда-нибудь, как корно-ованием кого-нить казнили?
– Не, не видал.
– Вот-то интере-есно, посмо-отрим.
Рад в кустах хмыкнул: интересно им, извращенцы юные. Осторожно обошел сосну, пробрался через можжевельник, выглянул через камышы на болото и наконец-то малость перевел дух. Хильда уже удалилась достаточно далеко, не окликнешь, не спросишь. Действительно, похожа на того мальчика. Точнее – он на нее. Ой, умна, умна, походку юношескую копирует – не придерешься, молодец, сообразила, мужчины и женщины ведь по-разному ходят – у кого как центр тяжести расположен. Да и шаги женские чаще и мельче, и руками девушки не размахивают. Много отличий, внимательному взгляду заметных. Ах, как Хильдочка шла – не придерешься. Даром что по гати, а все ж старалась – ноги, как солдат, ставила. И рогатину держала крепко, по-мужски. Молодец, молодец, женушка. Ушла, милая, выбралась. Господи, хоть в этом повезло!
Однако пора теперь и о себе, любимом, позаботиться. Как говорят в американских фильмах, «спасаем наши задницы!». Пора, пора бы…
Вернее, еще не совсем пора – пока они тут все проснутся да озаботятся: а куда ж это друже Борич пропал? Или пленников вдруг решат проведать. Вообще, где здесь можно укрыться-то? А, похоже – нигде. Островок маленький, шагов триста на сто, сосенки редкие, не можжевельник бы и не папоротники – так насквозь бы просматривался. Папоротники… там и затаиться? И что? Рано или поздно весь островок прочешут, причем очень быстро.
Тогда что же – убивать? Прямо вот сейчас и начать, больше ведь ничего другого-то и не остается. Убивать. Нет, жалко – все-таки совсем почти дети. Надо чтото другое придумать, да вот, как назло, кроме папоротников, ничего другого-то в голову и не лезло, хоть ты плачь. Что ж, папоротники, так папоротники… А почему – не камыши? По краю болота их прорва, там и высидеть, затаиться, куда дольше, нежели в сосняке этом прозрачном, продержаться можно. До ночи-то точно времени нет – всяко раньше хватятся. Однако поспешать надо, раздумывать особо некогда. Плохо только, сыровато там, в камышах, но, с другой стороны, и не жарко. И попить болотную водичку можно… Ага, попей! Не чуму, так какую-нибудь холеру или дизентерию подхватишь! Запросто.
Но камыши – это идея. Уж куда лучше, чем папоротники. Продержаться бы до темноты, а там… а там видно будет. Черт!
Молодой человек похолодел, бросив случайный взгляд на свое, недавно покинутое убежище, к которому – да, да, именно туда! – как раз подбежал растрепанный, озабоченный чем-то пацан, тот самый, который вырвал из груди зараженного чумой трупа бандитскую финку.
Ага, наклонился к порубу – камень-то беглецы, не будь дураками, закатили обратно. Что-то спросил… И аж подпрыгнул!
Ну, вот вам, господа-товарищи, как выражался старшина Дормидонт Кондратьич, и елки-веники, и пироги с грибами. Мерзкий мальчишка! И дернуло же его… Времени теперь не оставалось вовсе, не успеть и до камышей.
Нырнув в папоротники, князь оглянулся, ожидая в любой момент услышать за спиной крики тревоги, возню.
Нет. Ничего подобного не было. Мало того, парнишка, притащив откуда-то палку-слегу, попытался отвалить с крышки камень. Силенок-то не хватало, однако отрок попался упрямый, пробовал еще и еще, не с того бока, так с этого. И наконец, валун подался, подвинулся, откатился с крышки в кусты. Мальчишка тут же оглянулся по сторонам, словно звереныш… и нырнул в поруб. Ага, сейчас развяжет Борича… Вот они уже, оба. Все! Пришла веселуха. Нет, не пришла еще, но очень скоро придет.
Однако… что это они делают-то?
Радомир не поверил своим глазам, увидев, как двое парней – Борич, между прочим, в женской длинной тунике, натянул все-таки, не бегать же голым, – воровато озираясь, закатили камень обратно. Во, молодцы! Ну и дела тут творятся! Хотя, в общем-то, понятно – тот, мелкий, парнишка просто не хотел подставлять своего незадачливого старшего братца – Борича. Видно, они были земляки, из одного рода, и старались во всем друг друга поддерживать. Ай, молодцы – сообразили быстро: зачем тревогу самим поднимать, давать вожаку повод для подозрений? Пусть побег кто-нибудь другой обнаружит, лучше всего из тех, кто гласные звуки растягивает.
Что это там блеснуло? Кинжал? Да, похоже, та самая финка. Все правильно – подол с туники срезали, укоротили. Из остатков материи тут же сообразили обмотки на ноги, обвязали ремнями – поршни-то Хильда себе на ноги не надела – великоваты оказались. А ребятишкито – выдумщики, с головой! Ну, жить захочешь, еще и не то придумаешь. И все же…
Переглянувшись, парни весело стукнули друг друга по рукам, вернулись на поляну и, словно ни в чем не бывало, принялись разжигать костер. Ага, вот еще кто-то проснулся, подошел. Послышались разговоры, смех…
Радомир укрылся в густых камышах, слава богу, хватило времени поудобней устроить свое убежище, что молодой человек и сделал – выстлал сорванными камышинами место, чтоб можно было сидеть, прилечь даже. Получилось что-то вроде норы у какой-нибудь выдры. Ничего, переночевать можно, а вот дальше что? Тем не менее, хоть какая-то передышка есть, можно теперь и подумать.
Первое, что придумал князь, это, нарвав камышин, принялся переплетать их между собой в некое подобие фашины или небольшого плота, использовать который молодой человек намеревался с наступлением темноты, моля Господа, чтоб означенная темнота поскорей наступила. Уж, по крайней мере, до того момента, когда будет обнаружен побег. Пока, слава Богу (или получившим халявную «Победу» духам болот), в становище бродников все было спокойно. Доносились отдаленные голоса, ветер приносил дым и вкусный запах похлебки, а вот уже и пламя костра отразилось в небе мерцающими светло-оранжевыми сполохами. Темнело! Радомир довольно потер ладони – еще час-другой и можно будет приступать к исполнению намеченного плана.
В кучевых облаках, повисших далеко на западе, еще отражалось давно скрывшееся за холмами солнце, еще сверкала заря, светилось молочно-желтое небо, а вот здесь, в лесу, уже становилось темно, пролегли повсюду длинные синие тени, делаясь все темнее, темнее – до полной черноты, до густого бархата. В небе вспыхнули звезды, еще не яркие, да и месяц не засиял в полную силу… но вот-вот готовился засиять и тогда… темней, уж точно, не будет. Вот Рад и решил – пора.
Встав на ноги, развел рукой камыши, осмотрелся… спустил в черную воду сплетенный из камышей плот, лег на него всем телом, осторожно погреб руками – этакий болотный серфинг! Узкая полоска относительно чистой воды – князь ее и пил, а куда деваться – быстро сменилась плотной, покрытой густой ряской жижей, настоящей трясиной. И тут уж беглецу пришлось туго. Туго, но не безнадежно. Он все же мало-помалу продвигался, обходя выступ со «сторожевой сосной» пологой дугой, одним концом своим упиравшейся в недавнее убежище князя, другим же – в гать. Туда, где с темнотой уже и не видно ничего будет, где ни один, даже самый яркий костер не возьмет. Еще немного осталось, совсем чуть-чуть – буквально несколько метров.
И тут у сосны – наконец-то! – вспыхнул яростным светом костер. Рванулось к вершинам сосен бурное пламя, слишком уж, избыточно, яркое, да и слишком рано зажгли часовые костер – не очень-то еще и стемнело, до ночи-то далеко. С острова донеслись возбужденные голоса и крики, оборвалась на полуслове затянутая кемто песня… по крикам этим, по песне оборванной, словно от пули врага, Радомир сделал верный вывод – побег обнаружен! Что ж, следовало поспешить, приложить еще больше усилий…
Обернувшись, молодой человек всмотрелся в синюю мглу. По всему острову, по всему сосняку, разбегались уже оранжевые, безжалостно-неумолимые, звездочки факелов. Бродники прочесывали лес, искали. То один кричал, то другой, а то и все разом.
Прочешут островок – недолго! – а затем кинутся по гати в леса? Скорее всего, так оно и будет.
Нет! Не так.
Краем глаза молодой человек увидал, как оранжевые звездочки отделились и от костра. Понятно! Побежали к гати. Одна… две… три… Трое. Не так их там и много. Правда, преследователи вооружены – кто рогатиной, кто топором, кто луком, а беглец – грязен и гол. Да еще и лежит брюхом в тине, скребется… как черепаха, блин! Ох, не успеть, не успеть.
А с другой стороны, Радомир – молодой и весьма сильный мужик, к тому же далеко не глупый да и опытный. Ему что, не провести этих сопляков? Всего-то троих? Тем более и стемнело совсем. Эх, не луна бы!
Князь так и выполз на гать – черепахой – не поднимаясь на ноги. Затаился, залег, стараясь не глотнуть невзначай терпкую болотную жижу, чавкающую меж жердинами да бревнами проложенного через трясину пути. Лег, затихарился неприметным айсбергом, ждал своего «Титаника» терпеливо, как опытный охотник поджидает дичь. И вот, наконец, дождался…
Первым шагал Борич! Со слегой в одной руке и топором в другой, юноша внимательно вглядывался в дальний берег, в густой, скрытый непроглядной пеленой сумерек, лес. Что он там хотел увидеть? Искры чужих костров?
Вот и споткнулся – а Рад еще и помог, схватил за ногу, сбросив парня в трясину! Жаль, не успел подхватить выпавший из рук отрока топор – тот так и булькнул… К «Победе»!
Под ноги надо смотреть, под ноги!
Идущий следом за Боричем широкоплечий бродник оторопел, не успев ничего предпринять. Вскочивший на ноги князь (вот уж, поистине, как черт из чернильницы!) тут же двинул его кулаком в челюсть и не сплоховал – вырвал из руки копье – рогатину на мощном и толстом древке, с такой и на медведя запросто. На медведя с ней и ходили… А кто тут остался третий-то? А-а-а, старый знакомый!
Нехорошо прищурившись, Рад отбил острием рогатины брошенную финку. Между прочим – инфицированную микробами чумы. Или они уже все отмылись? Парнишка, впрочем, не сплоховал, в отличие от всех своих более старших товарищей, резко рванул с плеча лук да еще и заорал, подзывая помощь:
– Здесь они, здесь! Э-эй!!!
Ах ты ж сволочуга мелкая, недоносок! И следовало бы тебя проучить, проткнуть рогатиной – нечего и делать… да жалко… Ладно, живи!
Конечно же, мальчишка не успел наложить на тетиву стрелу – едва только примерился, да и руки дрожали, то ли от страха, то ли от возбуждения. А вот у Рада ничего не дрожало! Ну, разве что сердце чуть дрогнуло – убивать пацана все же не стал, хоть, наверное, и следовало бы. Нет. Молодой человек проворно перехватил копье да махнул – раззудись плечо-о!
Мальчишку словно кошка языком слизнула! Барахтайся теперь в трясине, доходяга, помогай своим приятелям выбраться. Или они тебе помогут… быть может. Впрочем, кому повешену быть, тот не утонет… Или – кому от чумы помереть суждено. Как бы самому-то не заразиться! Вдруг рогатина теперь тоже инфицирована?
Ладно, это уж, конечно, чушь собачья. А может быть – и не чушь! Книжка-то там, на берегу речки, осталась. Надо бы забрать!
Такие вот мысли непроизвольно роились в голове Рада, пока он, насколько мог быстро, шагал по качающейся гати, слушая, как орет позади погоня. Даже оглянулся, крепче сжимая копье – а не слишком ли быстро догоняют преследователи? Как опять же выражался старшина Дормидонт Кондратьевич, перефразируя чем-то ему памятного Леонида Ильича Брежнева: широко шахгает советский Азер-бар-джан!
Не, не широко, не быстро, во-он еще где факелы маячили – почти у самого островка. А крики?! Так это те орали – Борич и прочие бедолаги.
Радомир усмехнулся: все ж ладно, что не убил их, чего на себя лишний грех брать? И так перемрут от чумы скоро.
Почувствовав под ногами твердую почву, беглец оглянулся и, довольно хмыкнув, углубился в лес. Ну, вот теперь ловите!

Глава 4
Лето 454 г. Южная лесостепь
Свои

Свернув с тропы, князь углубился в чащу и перешел на шаг, ибо бежать здесь – неминуемо поломать ноги. Сучки, коряги, овраги, поваленные бурей деревья – сейчас, в непроглядной лесной тьме, все это стало смертельно опасным… Впрочем, не только для беглеца, но и для погони тоже. Да Рад никуда и не торопился – куда ночью спешить? Укрыться где-нибудь да дождаться утра – вот сейчас единственный выход, и никакого другого просто не существует. А утром… утром – вторая серия погони. Как там в старинной песне поется: «Погоня, погоня, колышется чад…» Вот где-то так.
А пока хорошо бы отдохнуть, набраться сил для утренней пробежки. Во сколько здесь светлеет – часов в шесть, семь? А сейчас, наверное, полночь или где-то рядом. Выспаться бы не помешало, отдохнуть, а заодно – и сбить с толку погоню. Идущий по ночному лесу человек ой как далеко слышен! И сам шумит – на сучки, коряжины наступает, и зверье да птицы ночные нервничают, чужака чуя, орут, друг друга предупреждают, свистят-верещат:
– Тир-ли-тир-ли, тир-ли тир-ли – чу-жой и-дет, чу-жой и-дет! Хороший здоровый сон еще и тем хорош, что о голоде на время позабыть можно.
Решив никуда больше не идти – все равно в темноте толком не сориентируешься, молодой человек на ощупь приискал местечко там же, где и остановился. Опустился на колени, пощупал вокруг. Жестковато, правда – повсюду старая, прошлогодняя еще, хвоя. Сосняк. Или – ельник. Нет, ельник – во-он верхушки какие разлапистые. Оно и к лучшему – у елок нижние ветви пушистые, низкие – под ними и утром, и днем схорониться можно. Забравшись под первую попавшуюся ель – тут уж не до выбора, Радомир устроился поудобнее, насколько это вообще было возможно. Ну, как получилось, как вышло. Конечно, хорошо было бы наломать лапника да подстелить – однако лишний шум-треск сейчас и вовсе ни к чему. Так что уж – как придется.
Подложив под голову руку, беглец наконец примостился, прислушался – где-то недалеко кричали-галдели птицы. Сойки, что ли? А черт их знает… какая разница! Главное – спугнул их кто-то. Погоня! Вот она, здесь уже, совсем-совсем рядышком. И что? А ничего. В ночном лесу без собак даже и под собственным носом ничего не сыщешь! Утра надо ждать, рассвета, вот уж тогда погоняемся, посмотрим, кто кого.
Погладив по древку положенную рядом рогатину, князь хищно ухмыльнулся и закрыл глаза. Честно говоря, он зря хорохорился. Если б в чистом поле все было, еще лучше – в бою, в схватке многолюдной, он бы этих подростков-недопесков сделал одной левой, и не заметил бы. Однако здесь, в чаще – совсем другое дело. Парни-то – охотники, а потому лес для них – дом родной: все видят, все слышат, все знают. В отличие от Родиона. Так что осторожней надо – возьмут на стрелу запросто, будь хоть какой сильный да смелый-удалый.
Рад и не заметил, как заснул – и спал крепко, но чутко, просыпаясь от малейшего шороха и тут же снова засыпая. Окончательно открыл глаза, когда начинало светать. Белесое – над черными елями – небо постепенно синело, наливалось на востоке пожаром, а вот и верхушки деревьев вспыхнули расплавленным золотом.
Осторожно усевшись, беглец прислонился спиной к стволу, примостив на коленях копье, и стал ждать, хорошо понимая, что затаившаяся до времени погоня делает сейчас то же самое, ожидая – а не хрустнет ли где-то сучок? Не вспорхнет ли, не забьет ли крылами птица? Не помчится ли по кустам испуганный кем-то заяц? И уж тогда…
Князь знал, что они знают. И они знали, что он знает. И все сидели тихо, таились. Тут уж – кто кого переждет.
Рад даже не помочился – до поры до времени сдерживался, да и не очень-то и хотелось – вся влага из организма со вчерашним потом вышла.
Чу! Вот закуковала кукушка, почти совсем рядом, в сторону восходящего солнышка. Болотные парни там схоронились? Не похоже. Ежели бы птица опасность почувствовала, так не куковала бы, а наоборот – улетела. А так – сидит. Значит, нет в той стороне никого. Или – таятся?
Терпи, княже, терпи. Родион неожиданно для себя улыбнулся, вспомнив военную службу, которую проходил за Полярным кругом, под Мурманском. Служил, конечно, водителем – и на «Урале», и – надо когда – на ГТС-ке, однако и в караул ходить приходилось. Карабин на плечо – и марш-марш вперед, рабочий народ! Это такая строевая песня в их взводе была – старшина Дормидонт Кондратьевич присоветовал, сказал, дескать, а кто сейчас в армии-то российской служит? Правильно – одни рабочие да крестьяне, кому сыночков своих ненаглядных откупить нечем. Как в восемнадцатом году – настоящая рабоче-крестьянская армия! Случись что – куда штыки повернет? А не против народа – точно. Мир хижинам – война дворцам. А где у нас дворцы? А на Рублевке. Вот туда-то и ударить, мозолистой рукой сжимая цевье! – это вот так опять же старшина выражался, когда в каптерке иногда чего-нибудь этакого дерябнет. А так – ни-ни – сама строгость и прямое олицетворение уставов и наставлений. Так вот, в карауле-то, на посту, на вышке, ветрами суровыми продуваемой, Родион терпению и научился. Что там еще делать-то? Ждать, пока смена придет, никаких нарушителей в границах охраняемой территории никто отродясь не видел. Да и что им там делать-то? Как тот же Дормидонт Кондратьевич однажды выразился, «все уже украдено до нас». Потенциальным нарушителям, увы, ничего и не осталось. Вот и часовой – ходит-ходит, бедолага, на вышке – два шага туда, два – сюда. Ветер тоскливо воет, гонит по небу серые облака-тучи – скучно – аж жуть! В Заполярье летом солнце, с ума сошедшее, не садится, по кругу ходит, в глаза бьет, или дождик на неделю затянет; про зиму уж и говорить нечего – тьма да снег, да фонари лупоглазые по периметру, и под каждым надпись – «Стой!». Это, верно, чтоб часовому зря глотку не драть. Очень многие Радиковы сослуживцы караула пуще ада боялись, и вовсе не потому, что там так уж сурово да сложно или дедовщина какая-нибудь жуткая. Нет, ничего подобного. Командир (а пуще того – старшина) под корень всю дедовщину искоренил – у них уж не забалуешь, поди, попробуй, рискни здоровьем – так опустят, потом век не отмоешься. Не этого в карауле боялись – скуки! Торчишь на посту два часа, незнамо что охраняешь – заняться нечем, и какие только мысли в голову стриженную не поскребутся. Даже самые причудливые! Когда светло, Радик на вышку с собой книжку брал, ту, что в части неведомо как завалялась, – «Типы социального действия» Макса Вебера. Поначалу книжка та скучной казалась… однако все ж не скучней окружающей унылой действительности. А через пару смен Рад и вообще – вчитался. Так вот и пришла мысль на факультет социальных наук – заочником – податься, что потом и сделал. Родители юноши умерли еще в детстве, воспитывала его тетка, особой любви к племяннику не питавшая. Так что все в этой жизни – сам, сам. Ну, не без добрых людей, конечно, не без их наставлений. Вот, тот же старшина Дормидонт Кондратьевич… Из староверов был старшина-то, потому и имя такое, но, вообще-то, мужик основательный. Книжку отобрал – «нечего на посту читать!», а мечту об учебе одобрил – «не всю же жизнь баранку крутить, Радя!».
Так вот, без книжки-то умной, что еще на посту делать, как от скуки спастись? А думать, рассуждать – все равно о чем – лишь бы не уснуть, лишь бы каждое шевеление на периметре для себя отметить – вдруг да отец-командир решил посты проверить? Бывало, частенько такое случалось и тогда уж разгильдяям никакого спуску не было. Как говорил незабвенный старшина: «Тут вам армия или перловку жрать?!»
А вот сейчас армейские уроки-то пригодились, хоть Рад уже и не был тем птенцом желторотым – младшим сержантиком, подросточком сопленосым, что обычно из себя бывалых солдат корчат – перед «молодыми», естественно. Перед старшиной-то поди-ка, покорчи… ха!
Родион знал – нужно о чем-то думать и – при этом – все кругом слышать, все видеть, все чувствовать – опыт был. Вот и думал сейчас, прислушиваясь ко всему, что в лесу творится.
Армию вот вспоминал – что еще вспомнить молодому, недавно отслужившему парню? Вождя Аттилу, если только, да еще Варимберта-херцога, да… жену-супружницу – Хильду. Как там она? Добралась ли хоть куда-нибудь? Нашла ли своих?
Так! Вот об этом сейчас как раз думать не надобно – волнительно слишком. И сердце сильнее забьется и дыхание громче станет, да и мускулы напрягутся – рука невзначай шевельнется да заденет ветку. Тут и птица, рядом сидящая, вспорхнет, заголосит, заругается:
– За-чем спуг-нул? За-чем спуг-нул? Вот вражины-то и догадаются, враз нагрянут. Об армии, об армии надобно думать… или вот, о туризме, о приятелях-сверстниках. Хотя… вернувшись после службы, молодой человек вдруг ощутил, что с ровесниками-то ему еще даже скучнее, чем лютой зимой на посту. И дело вовсе не в том, что те в массе своей слабо себе представляли, кто такой Макс Вебер и какие бывают типы социальных действий, нет. Многие как раз в этом смысле людьми были подкованными, умными, еще бы: почти все – студенты. И вместе с тем – дети голимые. Двадцать лет, а до сих пор грязные носочки-трусики из общаги мамкам возили – стирать. Чтоб еду себе приготовить – об этом вообще речи не шло, упаси, Господи! А неразумные мамаши этой всей безответственной детскости потакали: ах, ах, мальчик учится, некогда ему бытовыми проблемами заниматься… потом и до другого доходило – ах, ах, мальчик женится. Вот именно – не мужчина, мальчик. Амбициозный, но ни за что не привыкший отвечать, мальчик лет двадцати пяти. Вечный подросток. А если еще и жена такая же попадется – вообще хана! На родительской шее – всю жизнь. Родители в институт «устроили», от армии «спасли», потом – через знакомых – в «хорошую фирму» (или – в свою) на необременительно денежную должность, каким-нибудь «стратегическим менеджером» с хорошим окладом. Все хорошо, все прекрасно, только вот родители-то не вечны, а сам так и не научился ни за что отвечать, хотя уже и дети собственные в колясках пищат. Случись что – такой вот дурачина даже таксовать не пойдет, потому что лень, да и не приучен, привык, что все с неба валится. Много, много таких, куда больше, чем нужно бы… да и нужны ли такие? Вряд ли.
Чу!!!
Рад осторожно повернул голову – показалось, будто почти совсем рядом, в полусотне шагов, как-то по-другому защебетали птицы. Что там такое-то? Кусты… смородина? Нет, малинник. Малиновка, значит. Или – иволга, пеночка тоже может быть. Жаворонок – жаворонок обычно в высокой траве гнезда вьет, из нее, из травы, вверх и взмывает.
Малиновка, иволга – не важно, сейчас куда важнее другое. Ну, явно не так заверещали! Не беззаботно, как вот только что, а тревожно, словно бы предупреждая:
– Чу-жой и-дет, чу-жой и-дет! А им уже рядом откликались, советовали:
– Ле-ти-те, ле-ти-те!
Беглец насторожился. Ага! Вот послышался чей-то голос… приглушенный, будто кто-то кому-то что-то сказал-приказал. Преследователи не выдержали первыми! Да где им, подросткам, терпения набраться – хоть и охотники, а возраст-то юный все равно свое берет. Да и гормоны играют.
Ну-у-у… вот уже шаги-то совсем рядом. Да вот же она – тропа, не далеко от нее и ушел в темноте-то. А на тропе – трое! Нет, четверо. Идут один за другим, словно индейцы – след в след ступают. Трое с луками, один – впереди – с рогатиной. Ага, вот первый остановился – повернулся, шепнул что-то. Остальные дружно кивнули… разошлись. Двое влево свернули, а двое – вправо. Как раз туда, где затаился Рад. Все правильно – по секторам лес разбили, сейчас каждый свой сектор прочешет. Молодцы, сообразили – умные. Только все равно – дурни. Такому опытному рубаке, как князь Радомир, открутить головенки этим подросткам – дело настолько плевое, что и говорить нечего. Вот, как поближе подойдут, так и пырнуть рогатиной одного да сразу тут же – второго. В сердце попасть – не проблема, не вскрикнут, на помощь не успеют позвать. Вот только бы спроворить все гладко, чтоб почти сразу – обоих. Второй-то ведь может и успеть сигнал криком подать.
Ну, подаст? И что с того? Они ведь и так примерно знают, где беглец прячется. Даже не беглец – беглецы, про Хильду тоже забывать не надо. Хильда…
К реке надо выходить – там тропы, дороги, там, если что, и своих встретить можно. Даже если к болоту пойдут, все равно, у реки, у излучины. Сторожей выставят – больно уж удобное место. Значит – к реке… Во-он туда, против солнышка. Преследователи – те, двое – как раз к речке и выйдут.
Пропустить, а потом двинуть за ними? Ага… заметят! Охотники же, к лесу, к чащобе привычные. А Рад, сколько в этой эпохе не жил, а все ж по лесу, как индеец, бесшумно ходить так и не научился. Это уж, верно, врожденное, так вот ходить, чтоб ни одна веточка, ни один листик, ни один сучок… Тогда – валить их! И – без всякой жалости, главное – тихо. Расправиться – и к реке.
Поудобней перехватив рогатину, князь сменил позу и приготовился к рывку – парни уже приближались к его убежищу. Еще десяток шагов и… Выскочить – ударить одного тупым концом копья в челюсть, второго – сразу в грудь, в сердце, затем – туда же – и упавшего первого. Если в челюсть – не закричит, не сумеет, застонет только – да кто его стон услышит? Остальные-то далековато уже.
Ага… ну, давайте, давайте… Пять шагов осталось. Три… Два…
Радомир не успел выпрыгнуть – парни вдруг настороженно замерли, словно бы почуяв опасность. Неужели – заметили?
Да нет…
– Слыхал? – преследователи переглянулись – щуплые, и двадцати лет нет – подростки в рубищах, с луками. У одного за поясом – нож с костяной рукояткой.
Нож-то пригодился бы…
– Будто бы лошадь ржала! Во, слышишь – снова. Там, у реки… где могила Урмака!
– Да, там. Наши слыхали ли?
– Должны… Надо проверить! Бежим!
– Осторожней только, Лютоня. Парни, закинув за спины луки, побежали по звериной тропе, тут же скрывшись из виду.
Чуть выждав, беглец бросился следом, справедливо полагая, что в данный конкретный момент ребятишки сии будут заняты вовсе не тем, что делается позади. К речке бегут, к могиле. Рад хорошо помнил то место. Еще бы! Главное, и книжку где-то там потерял – «Чума». Может ведь и пригодиться книжечка. Если жива еще, если в костер не кинул никто.
Ударили по лицу ветки, Радомир тряхнул головой, пробежал еще пару десятков шагов да замедлил шаг, осмотрелся. Чаща закончилась, впереди, на лесной опушке, зеленели кусты – малинник, бузина, дрок, за которым покачивались пурпурные цветки иван-чая. Вот именно, что покачивались – а ветра-то, между прочим, не было!
Значит, там те двое и скрылись вот только что. Не нарваться бы на остальных, а с этими справиться можно. Впрочем, и с остальными – не шибко-то хлопотно. Ой, ой – расхорохорился-то! Рад даже посмеялся сам над собой на бегу. Этих болотных мальчиков не стоит недооценивать, чай не маменькины сынки-студентики, а люди, ко всему привычные и жизнью изрядно побитые. Охотники! Добытчики! Стрелки, без всякого сомнения, меткие – таким что лося завалить, что Радомира-князя. Ну и что с того, что князь силен да во владенье оружием ловок. Лось тоже силен. От стрелы-то не убережет никакая сила… разве что Божия.
Господи, помоги!
Перепрыгнув случившуюся на пути ямину, беглец осторожно, ползком, поднялся на кручу и замер – впереди, прямо перед самым носом, блеснула река.
– А вот и еще один, – буднично, как бы между прочим, произнесли сзади.
Поймали! Поймали! Перехитрили все-таки, сволочи юные.
– Рогатину-то брось, паря. И поднимись.
Исполнив требуемое – а куда тут денешься? – молодой человек медленно повернул голову, увидев позади себя двух воинов в панцирях из бычьей кожи и в кованых шлемах. Один из воинов целился в беглеца из лука, второй сжимал в руке копье. Метательное копье – короткий готский дротик – фрамею.
Однако парни выглядели серьезно, куда серьезнее, нежели те, болотные. Вообще – кто бы это мог быть?
– Ну, иди, чего встал-то?
Князь пожал плечами и сделал шаг… внизу у реки показались всадники – трое… четверо… целый отряд. От конного не убежишь, разве что – по лесу. Так там другие враги. Или они заодно? Да нет, не заодно – внизу Рад увидел понуро стоявших оборванцев, тех самых парней, преследователей, только уже обезоруженных и связанных. Ну, слава богу, хоть так. Только… может быть – из огня да в полымя?
А ведь и от этих можно уйти! Рвануть, прыгнуть в реку, нырнуть – пока спохватятся – уже и за излучиной, а там – на тот берег. Да, может выйти. Только не тянуть – вот, прямо сейчас уже и…
Один из всадников спешился – красивый юноша в длинном красном плаще, заколотом золотой фибулой. Спешился, посмотрел на Рада, снял шлем… Белым золотом рассыпались волосы по плечам…
– Хильда!
– А я книжицу-то твою нашла, милый.
Схватив жену в объятья, Радомир крепко поцеловал ее в губы и, кивнув на воинов, тихо спросил:
– Кто это?
– Те, за кем и посылал.
– Неужели…
– Голову-то повороти, любый.
Не выпуская из рук супруги, князь обернулся… и вздрогнул. Рядом с ним, широко улыбаясь, стоял Истр, побратим и давний надежный друг. Родич! Темно-русые волосы, карие, с лукавым прищуром, глаза. Такой же худой, как и был. Нет, вроде как, жилистей стал, мускулистее… и вытянулся. Плащ на нем красивый, ромейский. Да и туника богатая… и меч… Сколько же ему лет сейчас? Год прошел. Семнадцать? Или чуть больше…
– Дай же и мне обнять тебя, брате!
Ближе к вечеру сородичи уже сидели в разбитом на поляне шатре – трофейной палатке римского центуриона, попавшей сюда вместе с гуннами, готами… или словенами – и те, и другие ходили в походы с войском Аттилы, сталкивались, бивали ромеев. Впрочем, и не только их.
Красиво сидели родичи. В центре на белой кошме, напротив входа – сам Радомир-князь, светловолосый (вымыл в реке голову да и сам вымылся), ясноглазый, в чистой – братовой – тунике, правда, тесноватой, подпоясан наборным поясом. Жалко меча нет… потерял меч-то… подарил вместе с бежевой «Победой» алчным болотным духам. Да ведь не зря подарил, выходит. Все живы здоровы, веселы… Впрочем, не все. Да, сидит по левую руку жена-красавица Хильда, по правую – побратим-княжич Истр, сын старого Доброгаста, давно умершего… убитого. И вон, видно – рады, что позвали в шатер – близнецы Линь с Горшенею. Челядины бывшие, а ныне – вои. Все потому что многих воинов нет уже, да и не только воинов.
– Плохи наши дела, брате, – хлебнув из серебряного походного кубка бражицы, покачал головой Истр. – На тебя да на Хильду-красу вся надежа. Мор! Черное поветрие на наши земли пришло. Многие умерли страшной смертию… Страшной смертию, черной – заживо люди гниют, набухают, кровью исходят. В селение по весне ранней гунны заехали… может, они и мор с собой привезли, а может – наслали боги, как Влекумер-навий сказал.
Рад вскинул глаза:
– Навий? Он сказал, что вы его за мною послали.
– Посылали, – юноша угрюмо кивнул. – Да ведь явился-то он без тебя! Хотели его меж соснами растянуть, но убег, гад – хитрый!
– Ожерелье свое растерял… – Рад покачал головой. – Ну, Горшеню с Линем я вижу, а где другие? Ирман, Муму, прочие?
– Мор все, – посмурнел лицом Истр. – Умерли лютой смертию. Не они одни, и старосты все – Витенег, Межамир, Сдислав… и Творимир-слуга, и многие вои, а уж всякой челяди – бессчетно. Из пастухов так один Хвалунко остался – остальные все сгнили. Страх, страх над всей нашей землею! И не только над нашей – и у готов, у гуннов – так же. Смерть идет страшная, лютая… Мы уж и в жертву Мокоши и Сварогу красивейших дев принесли – не помогает, тогда Влекумера-навья в лесу словили, хотели к богам послать, просить помощи – так он на вас сослался. Мол, поверье давнее есть – Радомир-князь и жена только и могут всех от смерти спасти – корону краденую вернуть последнему владельцу, вождю Аттиле. В ней все дело, в короне.
Услыхав такие речи, Хильда гневно сверкнула очами:
– Что значит краденую? Это моя корона, бургундская! Аттила ее сам украл… украли по его приказу.
– Все равно, – упрямо склонил голову Истр. – Ее вернуть бы надо. В могилу гуннского властелина умершего закопать. Пусть там и будет! И черная смерть – тоже там. Мы венец-то сей из селения прихватили, когда ушли.
– Ушли? – встрепенулся князь. – Это вы правильно сделали, догадались. Раз уж туда смерть пришла.
– Так все делать стали – и словене, и готы. Волхвы-колдуны присоветовали. Где в селении мор – немедля уйти. Вот и мы так сделали, с тех пор – с весны – и скитаемся. В северные леса подались, новое селение выстроили, поля раскорчевали-выжгли, распахали… все ведь припасы с собой увезли, семена и прочее.
– Молодцы, молодцы, – задумчиво покивал Радомир. – Правильно все сделали. Гордый похвалой, побратим расправил поникшие было плечи.
 Князь повернулся к супруге:
– А ты-то как всех нашла, милая?
– Мы у селения сторожу выставили – вот, с Горшенею Линя, – с хохотом отозвался за Хильду Истр. – Мало ли, думаем, не обманул Влекумер-навий, позвал? И куда вы тогда пойдете? Конечно, в селение? А селения-то нет – одно пепелище!
– Ну да – я к селению и пришла.
– Вы его сожгли, что ли? Совсем хорошо!
– Так советовали волхвы, а они ведь к богам ближе. Хильда поправила волосы:
– Я ведь близнецов-то тех одинаковых помню. Наши ребята, челядины.
– Теперь – вои, – с некоторой суровостью прищурил глаза побратим. – Каждый человек на счету – так что были слуги, а стали воины. Нынче много разного народа по земле нашей шляется – и гунны, и готы, и наши – разоренные, смертию черной с родных мест согнанные.
– Кстати о воинах, – Радомир почесал бородку. – С теми, болотными, что будем делать?
– К себе возьмем, – не задумываясь, отозвался Истр. – Говорю же, каждый человек – ценность. Их старшой уже под нашу руку просился. А на новом-то месте амбары строить надобно, избы, частокол городить – нужны, нужны люди. Хотя… – парнишка склонил голову набок. – Скажешь – казнить их, казним. Обойдемся.
Князь задумался, опустил опустевший кубок. Все ж не давал ему покоя тот, возможно инфицированный, паренек с финкой.
– Нет, казнить не надобно. Но и в селение новое звать рано. Вот что, пущай они пока на своем болоте сидят, дань небольшую платят – медом там, рухлядью мягкой, дичиной – чего в лесу запромыслят. А заодно – и сторожу на реке держат – мало ли, кто чужой забредет? Здесь же ведь все кругом – нашего рода земли!
– А ты, брате – князь истинный! – искренне восхитился Истр. – Трибун, как ромеи говорят. Цезарь! Я б до такого не додумался… И в самом деле – старыето наши земли тоже оборонять треба.
– А на новые-то никто не зарился? – тут же уточнила вовсе не упускавшая нить беседы Хильда. – Тамто допрежь чьи земли были?
Княжич почесал голову:
– Частью – наши, угодья охотничьи, а часть – Келагастова рода. Ну да род тот весь сгинул, в лихоманке сгорел.
– А если не весь?
– На то частокол и строим.
На следующее утро Радомир-князь велел выстроить на излучине пленников – всех болотных парней во главе с рыжебородым вожаком, звали его Гоеславом. Чуть больше дюжины человек – четырнадцать, все юнцы, все в рубищах. Рад знал уже, откуда они взялись – просто сбились в кучу охотники да пастухи с дальних селений. Сбились, после того, как их сородичей мор сразил – чем больше народу, тем легче в лесу выжить, двое-трое разве что землянку на зиму выроют, а уж нормальное-то жилище не построят никак. Те, кто слова тянул, из рода Луговых Кулишей были, остальные – кто Ардагастовы, как покойный Урмак Шишкарь, а кто и от гуннов, из рабства бежал да вот, прибился. Стояли теперь, опустив головы, кусали губы, понимали – чужой князь им не простит обиды.
Радомир улыбнулся:
– Слыхал я – под мою руку проситесь?
Вот, сказал – «под мою руку»! Тоже еще, король выискался, император! У Гоеслава рыжебородого четырнадцать человек было, а у Рада – чуть побольше сотни. Не шибко-то и густо для рода-племени. Но тут ведь главное – как себя повести? Четырнадцать человек на дороге-то не валяются. Пусть и отроки – зато охотники-рыболовы умелые, дань платить будут, опять же – сторожу у реки выставят, все ж своих не посылать. С другой стороны – и карантин. Пущай себе на острове своем сидят, оно и лучше. Мало ли, от того, инфицированного, что с финкой, зараза пойдет? Первичное заражение бубонной чумой в первой фазе не слишком-то и заметно. Ну, познобит немного да отпустит – а болезнь-то, между тем, внутри зреет.
А может, и минует их – кто знает? Но так вот, в отдалении – оно понадежнее.
– Ты – князь, возьмешь – пойдем, – кивнув, гулко промолвил рыжебородый. – Силу твою и ловкость мы ведаем, и ты зла на нас не держи. Кто ж знал?
– Согласен, – князь пригладил волосы, искоса посмотрев на стоявших в конце шеренги двоих – наверняка инфицированного мальчишку Гостоя (так его все называли) да с локонами длинными красавчика Борича. Ишь, стоят, опустив очи долу. Впрочем, а чего на них обижаться? Действовали правильно, чужакам не поверили…
– Так тому и быть, будете отныне при нас, потом клятву на мече принесете.
Болотные парни резко подняли головы и переглянулись, пока еще без особенной радости, но уже – с надеждой. Враз пробуравили князя глазами – а чтой-то еще скажет?
– Жить будете здесь же – у себя, на острове, где и жили.
О! Вот тут уже и радость проклюнулась – все ж не в слуги-рабы их чужаки брали!
– Дань вам положу справедливую, – продолжал Рад. – С десятка белки-куницы – по две, с оленя-косули-кабана, буде запромыслите – окорок, ну и рыбы – корзину в седмицу. Остальное – поглядим. А всеми нашими силами подсобим к зиме ближе жилище справное выстроить.
Болотники явно повеселели, хотя дань была не очень-то и малая, да зато наметились определенные перспективы к выживанию. Одно дело летом – по лесам да болотам шастать, и совсем иное – зимой.
– Еще и сторожу будете править, здесь, на излучине, выставите людей, чтоб сидели в кустах да посматривали – кто вдоль реки едет или, может, в челне плывет? Если что – гонца шлите.
Один из парней сверкнул глазами:
– А куда слать-то, князь? – Куда скажем. Своих людишек иногда пришлем – примете с честию.
Вообще-то Рад и сам еще не знал – куда, разве что мысленно, по карте, представлял – от старого селения километров на пятьдесят – семьдесят к северо-западу. Там полесистее, гуннов нет – меньше заразы. Однако и в тех местах землица не пустовала – Келагастов род ею владел, покуда почти весь от мора не вымер. Что ж… значит, небезопасно и там. Может, еще дальше к северу уходить надо? Но уж до зимы не успеть, тут ничего не поделать. На том месте, что выбрали, и устраиваться надо.
Пока сбирали шатры, пока к отъезду готовились, Радомир Истра в сторонку отвел, поинтересовался насчет кого-нибудь сообразительного да верного.
– Желательно – парочку. Чтоб ушами не вялили, да можно было б доверять.
Княжич почесал голову:
– А-а-а… а вон, близнят возьми, Линя с Горшенею! Верные – верней не бывает.
– Это я и сам ведаю, – задумчиво протянул князь. – Однако ж, не молоды ли?
– А у нас, брате, старых-то нет – перемерли! – невесело пояснил Истр. – Хорошо мы на выселках, на охоте, были – вся молодежь, до сева хотели, до пахоты… А как вернулись – все на смертном одре. Да ты не думай, братец, у близнят ума на трех бородатых мужиков хватит! Ушлые.
– Такие и нужны. А ну, зови их сюда. Да… – князь резко обернулся. – Там, за кустами, могила недавняя. Всем скажи, чтоб подальше держались.
Отдав побратиму приказ, отошел к лошадям, близнецов дожидаясь. Те явиться не замедлили, поклонились радостно – старого своего хозяина еще не забыли:
– Здрав будь, княже и господин наш.
Стояли, поедали взглядом – обоим лет по пятнадцати, оба темненькие, светлоглазые, щуплые. Как таким пионерам серьезное дело доверить? С другой стороны, пятнадцать лет в эту эпоху – возраст не мальчика, но мужа. Оба – и Линь, и Горшеня – молодые, привыкшие к крови, воины, а уж никак не недоросли-подростки. Так же и те, болотные. Запросто бы Рада с Хильдой меж корнями сосны раздавили. Себя потешили бы, и чужаки – с глаз долой. Нет человека, нет и проблемы.
– Линь который?
– Я, господин, – тот, что слева, сделал шаг вперед и еще раз почтительно поклонился.
– Понял…
Вообще-то, Раду было все равно, кто из близнецов Линь, кто Горшеня – какая разница? Лишь бы вот сейчас их не перепутать, каждому свое задание дать, да потом и стребовать.
– Ты, Линь, чуешь, как часть чужаков слова тянет? Юноша с готовностью кивнул:
– То Луговых Кулишей люди, они завсегда тянули.
– Вот за ними и будешь присматривать. Знакомство сведи, следи… в общем – приглядывай. А ты, Горшеня – за всеми другими. Видишь того, с волосами, как у супруги моей?
– Угу.
– За ним особо следи и за тем, что рядом с ним, маленький. Мало ли, заболеет вдруг?
– Так ты, господине, думаешь…
– Я ничего не думаю. Просто, как вас к ним пошлю, понаблюдайте.
Дав указание близнецам, князь подошел к Хильде, обнял за плечи, поцеловал:
– Ну, что, в путь, милая? Домой!
– В путь. Где он, этот дом, только? Радомир рассмеялся:
– Да где бы ни был, нам там только до поздней осени быть. И много чего до этого времени следует сделать! Ой, много!
– Понимаю тебя, муж мой, – Хильда вытащила что-то из-под плаща. – Вот твоя книжица. Высохла, не развалилась.
– Славно! – князь протянул руку, взял, пролистнул.
«Чума».
Нужная, своевременная книга! Особенно – вот этот раздел: «Общий комплекс профилактических мероприятий».
С него, по прибытию на новое становище, и начал. Правда, не сразу – сразу навалилось и много иных дел. Во-первых – жилища. Те полуземлянки, кои сразу же бросились князю в глаза, особенного энтузиазма у него не вызвали. Сыро здесь, да и зима может выпасть суровой – с вьюгой, со снегом, с морозами. В земляночках-то ютиться – не сахар и не изюм. Избы надо строить, как много северней делают… впрочем, тут многие, прибившиеся, как срубы ставить, знали, вот только время-то было не то! На избу-то деревья – сосны или, там, лиственницы – еще загодя, по ранней весне рубить надо, покуда сок в дерево не вошел. Вот тогда такие бревна век гнить не будут! А срубишь позже – вот сейчас – и года не простоят.
– Все равно – рубите, – не раздумывая, приказал князь. – Два больших сруба сладим, так же почти, как у готов – длинные дома, только малость просторнее. В тех домах и жены, и детушки малые – вижу, народились уже – зиму и перезимуют. Камни для очагов на реке наберете… очаги кто умеет класть?
– Чай, найдутся умельцы, княже.
– Частокол, смотрю, строите… правильно. Еще и ров хорошо бы вырыть, хотя бы по склону холма – от леса отделиться получше. Из поживших-то людей, друже Истр, никого, говоришь, не осталось?
– Не, брате. Все повымерли.
Молодой мир… мать его за ногу! Ни опыта, ни особой сноровки. Зато энергии – хоть отбавляй, парни трудились так, что небу жарко было! Рубили – благо жили теперь в лесу – сосны, тащили, вкапывали, не забывали и об оставшемся – а сколько бы ни было – скоте, косили да складывали в копны сено, на полях уже колосились посеянные по весне хлеба, приближалась пора уборки. Молодые мужики и парни, кроме всех работ, еще промышляли дичь, те, кто помладше, ловили в реке рыбу да собирали орехи-грибы-ягоды. Так вот, колхозом, и трудились, а что было делать? Обстоятельства-то сложились форс-мажорные, в одиночку, частным хозяйством, не выжить. Впрочем, Радомир чувствовал себя в роли председателя сельхозартели вполне уверенно – в конкретику особо не лез, осуществлял, так сказать, общее руководство, чего не понимал – советовался, спрашивать никого не стеснялся.
Да и нечего было стесняться, с таким-то авторитетом! Люди на него да на Хильду – как на бога – молились!
Ах, как смотрели – радовались. Ведь совершенно искренне верили – раз уж князь с ними, так отступят и голод и – самое главное – мор!
А почему б и не верить? На то и князь. Вождь – перед всеми богами за род-племя ответственный, в нем и особая сила, колдовская, волшебная, чем-то сродни той, что весной заставляет растения цвести и тянуться к небу. Эту вот сакральность неожиданно ощутил в себе и Рад. Такое было ощущение что он должен нечто этакое всем этим людям, нечто такое, что сами для себя он и Хильда сотворить не могут… Чудо, что ли? Да нет, не чудо, а… уверенность в завтрашнем дне – так вот, наверное, куда лучше выразиться можно.
То же самое, кстати, относилось и к Хильде, которая несла этот свой крест с большим достоинством и тактом. Открыто во власть мужа не вмешивалась, но, оставаясь один на один, критиковала прямо в глаза, ни с чем не считаясь и не чинясь. Вот не понравился ей почему-то недавно выстроенный по приказу князя навес для общих собраний – на что, мол? Рад пытался, конечно, объяснить, что такое клуб, да махнул рукой. Правда, тут же и вывернулся: это, дескать, как и у римлян – базилика.
Хильда, однако, не сдавалась – упрямая попалась князю женушка:
– Не нужна нам базилика, и вообще – ничего здесь не нужно. Места-то плохие – сырость, света нет. Испокон веков тут никто не селился – только охотились да грибы собирали. На следующее лето обязательно переселяться надо.
– Согласен! Только эту зиму еще прожить нужно. И желательно – весело, в сытости да в тепле. Нас тут не будет, то так. Но это же наши люди! Наш народ. Вот я и хочу, чтоб им лучше было.
– Загоняешь ты их, о, муж мой. И так уже у парней языки свесились. И бревна таскай, и жатва, и сенокос – никакого просвету.
– Ничего! Вот, хлеба уберем, для всех праздник устроим. День всех богов!

Приличного жилища для князя и его благородной супруги в селении, увы, не нашлось. Истр хотел было уже отдать приказ выстроить, но Радомир махнул рукой – все равно месяца через три – в путь, на розыски могилы Аттилы, так что сойдет пока и любое жилье, лишь бы теплое, а с разными изысками да узорочьем – к чему строить? Место здесь гиблое, сырое – на следующий год другое нужно искать, благо, пустых земель теперь полно вокруг – черная смерть мало кого щадила.
Уточнить все – в этом Рад видел сейчас одну из главных своих задач, поскольку ощущал себя истинным князем, ответственным за свой народ, который теперь вовсе не собирался бросать, ибо жизни там, в далеком будущем, у него с Хильдой не было. Место-то занято тем… аватаром!
Конечно, ощущать подобное было довольно грустно, и временами самое жуткое отчаяние накатывало на молодого человека всепоглощающей волной. Правда, длилось это не долго – некогда было. Проблемы наваливались одна за другой и заканчиваться, похоже, не собирались. То болотные парни, то обустройство поселка, то – вот сейчас – контроль за эпидемиологической обстановкой в округе, точнее говоря – эпидемиологическая разведка, ибо в книжке доктора Юры в главе о профилактике чумы первым делом говорилось о «надзоре за чумой с использованием проверенных методов» и «выявлении неизвестных энзоотичных районов». Многие термины Рад не очень хорошо понимал, но, в принципе, об их значении догадаться было не трудно. Тем более, что было не очень понятно в одной главе, тут же разъяснялось в другой:
«Главной целью эпидемиологической разведки является быстрая оценка эпидемического состояния в очаге на основе эпизоотического обследования энзоотичной по чуме территории и медицинского наблюдения за населением».
Вот где-то так примерно. «Медицинское наблюдение» за жителями нового поселка вел лично сам князь, приобщив к этому и супругу, за «островитянами» же наблюдали близнецы – Линь с Горшенею. К удивлению Рада, эпидемиологическая обстановка на болоте, несмотря на тесное общение тамошних обитателей с чумным больным Урмаком Шишкарем, пока не вызывала никаких опасений. По словам Горшени, Гостой (тот самый мальчишка с финкой) чувствовал себя прекрасно – ни лихорадки, ни рвоты, ни каких-либо признаков сепсиса. Впрочем, в той же Юриной книжке было сказано, что «в первое время состояние больных нередко остается в целом удовлетворительным». Может, с Гостоем – именно такой случай? Лучше всего, как и решил князь, «болотников» следовало держать в отдалении – «в карантине», ибо «в любой момент бубонная форма чумы может вызвать генерализацию процесса и перейти во вторично-септическую или вторично-легочную форму. В этих случаях состояние больных очень быстро становится крайне тяжелым». Крайне тяжелым… и – очень быстро. Так что, ежели с болотниками что-то пойдет не так… Рад все же надеялся на близнецов, которых строго-настрого предупредил, чтоб соблюдали всяческую осторожность. Хотя, какая там, к чертям, осторожность? Если уж вспыхнет эпидемия, никому мало не покажется, и тогда останется лишь запереть людей рыжебородого Гоеслава на острове и убивать любого, кто рискнет выбраться из болота. Задача в данном конкретном случае – с гатью – очень даже нехитрая. Вот только что потом делать с близнецами? По уму – от них тоже придется избавиться. Не обязательно убивать, можно отправить с глаз долой куда подальше – на дальнее пастбище или сторожу, заимку охотничью. Много чего придумать можно.
У лесного ручья, в низинке, были устроены бани, за которыми опять-таки присматривали Линь да Горшеня, контролируя по приказу князя «эпидемиологическую обстановку». В те времена, не стесняясь, женщины мылись с мужчинами, а близнята уже примелькались, правда, Лишь как-то раз едва не получил ушатом по башке от какой-то девки – «за то, что таращился». Ну, а как было не таращиться, коли сам князь поручил «смотреть в оба».

Отложив книжку в сторону, князь пошире откинул полог шатра. Денек сегодня выдался славный, солнечный, но нежаркий, с ветерком, уносящим прочь комаров, мух, мошку и прочую кусачую гадость. Дела вроде пока шли неплохо – заканчивали уже возводить частокол, достраивали полуземлянки – в таких обычно жили и ранее, ничего тут нового не придумалось. Делали, как предки: выкапывали яму, так, чтоб пол находился ниже уровня земли на метр-полтора, выкладывали невысоким срубом стены, обмазывали глиной кровлю, устраивали глинобитную либо каменную, топившуюся по-черному, печь. Получалось довольно уютное – правда, темное, хоть коли глаз – «гнездышко» размерами пять на четыре. Для семьи из семи-десяти человек не очень-то развернешься. Ну, так день-деньской-то в такой избе даже по зиме не сидели. Мужчины да молодые парни – на охоту, за зверем, да к проруби – рыбу ловить, так вот дни напролет и возились, ну а летом-осенью и многих других забот хватало. И в первую голову – жатва. Недавно началась она и здесь, в расчищенных от леса полях, что принадлежали всей общине – верви. Сам князь с супругою, помолив и Христа, и древних богов – тех, по обычаю, никак нельзя было обижать, сжали серпами ритуальный сноп, который юные девушки, перевязав разноцветными лентами, тут же утащили в овин – на удачу. До скорого праздника урожая, а уж там – сжечь! Да плясать вокруг, веселиться. Скоро уже, скоро.
Налилась уже зрелостью пшеница, гнулись к земле колосья, доспевал и ячмень – для скота да на пиво. Опять же – на праздник.
Народу в поселке было не так уж и много, князь и княгиня с ними одними заботами жили. Нет, конечно, как все, спины до седьмого пота не гнули – невместно, все ж – власть! Но общими заботами не гнушались – Рад и на охоту ездил, а, бывало, и на рыбалку с мальчишками, не чинясь, хаживал. Кстати, и Хильда рыбу ловить обожала, особенно – на уду. Иное дело, что места-то здесь были нерыбные, приходилось уходить далеко, к реке, что прозывалась Светлой, к омутам. Уж там за пару часов можно было наловить изрядно – на два дня семье на ушицу хватало. Однако ж – не близко все, не рядом. А, если, не дай бог, враги?
Плохое, плохое место выбрали для поселка… ну, уж где смогли.
Рад потянулся и, поднырнув под полог, выбрался из шатра на вольный воздух, на минуту прикрыл от солнца глаза, оглядел все – и березовую рощицу, и густую хвойную чащобу, начинавшуюся прямо с околицы, да, в общем-то, нигде и не кончавшуюся, охватывающую весь поселок кругом. Частокол осмотрел – высокий, сверкающий новеньким тесом – любо-дорого взглянуть… если не знать, что бревна-то – летние – скоро, очень скоро, гнить будут. Да уж, по ранней весне для такого дела деревья рубить надо… ну, да не судьба была – так вот, наспех, переселились. Хорошо, хоть так сообразили, а остались бы в старом селище с умирающими – чума и этих сожрала бы, никого не помиловала, как не помиловала Творимира, Ирмана, Муму…
– Меня ждешь, брате? – выскочив верхом из березняка, Истр прыжком спешился, привязал низенькую гуннскую лошадь, а иных пород тут еще и не было – погладил по холке, повернулся. – Уж извини, задержался – к полям ездил, жатва по добру идет, по добру.
Светло-карие, как старое лыко, глаза юноши вспыхнули и сразу погасли:
– Жатва-то по добру, а урожай-то не очень. Мало полей раскорчевали-расчистили. Не успели, что ж, придется дичиной да рыбой добирать, в дальних лесах зимние заимки ставить.
– Это правильно, – согласно кивнул Рад. – Давайка прикинем – где.
Вытащив, он разложил прямо на траве кусок выделанной ягнячьей кожи – пергамент, вытащил и писало ромейское, и чернила, из древесного гриба да угля сделанные, примостился, задумчиво почесывая бородку, и, посмотрев на брата, прочертил по левому краю пергамента длинную кривую линию:
– Это – река Светлая… – Поставил чуть правее точку: – Это – болото, остров. Вот – леса, а вот – мы… На полдень от нас – что?
– Земли Келагастова рода. Далеко тянутся, Келагастовых-то много было… пока не перемерли все.
– Ага, – кивнув, Радомир отметил проблемные места русской буквой «Ч» – «чума». – А на юге что?
– Лес, потом – степи бескрайние, Луговых Кулишей земли.
– Знаю, знаю – тех, что слова растягивают.
– Да, говор у них – на особицу, – согласился Истр. – И гуннских слов много, вот как у нас – готских.
– А готы, значит, у нас – на полночь – за рекой… У них как? Тоже смерть лютует?
– Нынче везде смерть, брате. – Юноша посмурнел лицом и наконец спросил то, что давно уже хотел спросить, да все как-то не решался. – Что делать-то будем? Бежим от смерти, бежим, по гнилым лесищам таимся… а она возьмет – и догонит? Получается, зря бежали? Может, лучше было на старых местах остаться, где предки наши испокон веков жили? Многие старики так и сделали, отказались с нами новое место искать, вслед плевались.
Рад невесело усмехнулся:
– И где теперь те старики?
– Умерли. И их злая смерть не пощадила… О! – Истр вскинул голову. – Лошадь заржала. Видать, Хильда-госпожа с реки едет… больше некому, наши-то все – на полях.
Откровенно говоря, Рад не слышал никакого ржания, но все же доверял брату – раз тот сказал, значит, так оно и есть. Истр все ж моложе, да и вообще – местный.
И в самом деле, минут через пять на дорожке, что вела к воротам селения, показалась всадница в белом плаще – Хильда. Стянутые серебряным обручем волосы ее сверкали на солнышке белым золотом, голубые, широко распахнутые глаза сияли, видно было, что довольна чем-то княгинюшка, видать, неплохой улов.
Ну, конечно, спешившись, не преминула похвастаться супруга:
– Рыбы-то запромыслила немало. Язи, голавли, форель. Челядинке отдала, Раздане.
Раздана-челядинка – дебелая девица с круглым, густо усыпанным веснушками лицом и толстой рыжей косой – с недавних пор сделалась личной служанкой княгини, как бы сказали чуть позже – сенной девкою. Сильная, крепкая, преданная и очень добрая. А уж хозяйка… Повезет кому-то из смердов с супругой!
– Говоришь, рыбы немеряно? – встрепенулся Истр. – А где ты, госпожа-сестрица, ловила-то?
– На Светлой, где же еще-то? Покуда добралась, лошадь до пота загнала.
– Это у излучины, что ль?
– Нет, куда ближе. Где сосна на круче.
– Сторожа там наша стоит?
– Стоит… сидят, в кости играют.
– Ах, они змеи! Ладно, – княжич бросился отвязывать коня. – Сейчас погляжу… как они там.
– Уду не забудь, – со смехом крикнул князь вслед ускакавшему братцу. – Тоже еще, проверяльщик.
Оглянувшись вокруг, Хильда погладила мужа по волосам и вошла в шатер. Небрежно скинув плащ на кошму, выглянула, позвала тихонечко:
– Милый… Иди – что скажу!
– И что же такое? Очень интересно.
Уже предчувствуя, чем все дело закончится, молодой человек, опустившись на колени, вполз в шатер. Привстав, княгиня запахнула полог, устроив приятный полумрак… ко многому зовущий, томный.
Уселась сверху муженьку на спину, засмеялась:
– А ну, поехали-ка, лошадка! Н-но!
– И куда ж тебя везти госпожа?
– Ты ж сам знаешь.
– И все ж таки?
– А вот – на кошму, на ложе.
Рад ее туда и свалил – на кошму, как просила – обнял, погладил по волосам, поискал губами губы… Юная красавица подалась навстречу, обдавая пылким жаром любви, губы молодых людей наконец встретились и… словно искра пролетела! Взорвалась, ударила обоих, да так, что никто из супругов уже больше ничего не помнил и ничего уже не хотел, кроме… Кроме того, ради чего они и были сейчас здесь. Ради жарких объятий, поцелуев, бурных, будоражащих кровь, ласк. Радомир снял с жены тунику, лаская гибкое юное тело, такое податливое и, вместе с тем, упругое. Нежно, ласково прикоснулся к набухшей желанием груди, погладил, поцеловал, обнял, чувствуя, что улетает куда-то к Сатурну.
Он взял ее нежно и властно, красавица не противилась, ибо именно того и хотела, в чем не было никаких сомнений.
Жаркие губы, шелковистая кожа, упругая мягкость груди… И стон… стон… сто-о-он…
И мысли, упавшие в опрокинувшееся вниз небо.

– Знаешь, милая… Я никогда не брошу тебя, никогда.
– Знаю.
– И никогда больше не позову… туда… Наш дом – здесь!
– Все верно, – Хильда потерлась о плечо супруга щекою. – А ты становишься Цезарем, о, венценосный супруг мой!
Князь нежно погладил жену по спине:
– Цезарем – может быть. Но венценосным? У меня и венца-то нет… разве что тот, бургундский.
– Который нужно вернуть, – тревожным шепотом добавила Хильда. – Знаешь, милый, на этот раз я поеду с тобой.
Рад дернул шеей:
– Что? Со мной. Но это же невозможно!
– Все возможно. Разве я не была тебе верной спутницей во всех наших странствиях? Разве хоть раз подвела тебя в иных – очень странных – землях? Даже самобеглых повозок не испугалась.
– Ты самая смелая, любовь моя! – искренне отозвался молодой человек.
Хильда улыбнулась, вовсе не мягко, а с неким вызовом:
– Да, так. И, поверь, пригожусь тебе во всех скитаниях. Вместе мы сей венец взяли, вместе и вернем. Особого счастья он нам не принес… разве что от болезни избавил.
– Вот именно!
– Зато вызвал новую – страшную черную смерть! Я догадываюсь – почему.
– И почему же? – приподнялся на локте князь.
– Это наговор Брунгильды – древней бургундской колдуньи, про которую я слышала еще в далеком детстве. О, она была очень коварной и хитрой!
Рад прищурился:
– Как говорил старши… один уважаемый мной человек – на каждую хитрую жо… Ой… Короче – на каждый злой наговор найдется и добрый.
– О, супруг мой, это ты очень верно сказал! Без меня тебе не справиться с наговором, а я… я все-таки наполовину бургундка, тем более – из благородных людей. Пустимся в дорогу вместе, вместе и дальний путь короток, как зимний день.
Молодой человек ничего не ответил – да ему и нечего было сказать! Уж супругу свою, упрямицу, он успел узнать хорошо… более чем! Ежели уж втемяшилось ей в голову что – так и сделает, своего добьется, не мытьем, так катаньем. Не возьмешь собой – поедет сзади.
Нет уж, пусть лучше на глазах, под присмотром. С другой стороны, и правда – короток будет путь, с такой-то красавицей, тем более – любимой.
Хильда, привстав, достала из стоявшего тут же, в княжеском шатре, сундука древнюю корону бургундов. Ничего особенно выдающегося – венец, как венец – золотой, стилизованный под венок римских триумфаторов. Работа, конечно, тонкая – варвары славились своим ювелирным искусством, значит, не такие уж были и варвары. Тончайшая золотая напайка – перегородками, меж ними – разноцветная эмаль изумительных по чистоте цветов – густо-синяя, небесно-голубая, изумрудная, желтая, красная. Жемчуг, драгоценные камни. Не граненые – гранить в те времена еще не умели, но все же – ценности необычайной.
Радомир хмыкнул: здесь, в этих глухих местах, куда большую ценность представлял хороший меч или хотя бы каравай заварного хлеба. Мягкий, душистый, с тонкой хрустящей корочкою. Ум-м…
– Ты чего слюни глотаешь? – осторожно положив венец обратно в сундук, Хильда закрыла крышку и посмотрела на мужа. – Есть хочешь уже? Так давай, поснидаем. Сейчас, я Раздану кликну…
– Подожди, – натянув тунику, князь поспешно обулся, словно бы вспомнив вдруг что-то важное. – Меня ведь ждать должны верные люди. С докладом пришли.
Красавица повела плечом:
– Это близнецы, что ли?
– Ну, – Рад почему-то замялся, не очень-то хотелось выказывать перед супругой свое доверие к столь сопленосому люду. – Они, да. А что? Ты их по пути видела?
– Видела… Ну-ка, помоги фибулу застегнуть… Застегнуть, я сказала, а не шею мне целовать… Да пусти же – щекотно! Не по пути видела, здесь уже.
– Здесь?
– У колодца близнецы ошивались, видать, к тебе навострились, да, меня увидев, раздумали, обождать решили. Вели – кликнут.
– Сам до колодца дойду, – откинув полог, Радомир посмотрел в небо. – Заодно прогуляюсь – денекто эвон какой славный!
Глаза слепило яркое, но уже по-осеннему нежаркое солнышко, путалось средь желтевшей местами листвы, в березовых прядях. За березками, у колодца, улегшись на траву, терпеливо дожидались парни – Линь с Горшенею. Не просто так лежали, посматривали – не освободился ли князь, не покажется ли из шатра? Вот – увидели, показался.
Разом вскочив на ноги, близнецы помчались навстречу, шагов за десять перешли на спокойный шаг, а вот уже застыли почтительно, поклонились:
– К тебе, княже.
– Ну, доложите, – Рад уселся на ошкуренное бревно. – Слушаю вас внимательно.
Ничего страшного юные соглядатаи, как раз вернувшиеся с болота, слава богу, не сообщили. Никто из людей Гоеслава на здоровье не жаловался, все ходили бодрыми, а недавно вот, третьего дня, удачную охоту сладили. С охоты этой близнецы – как и обговорено было – кабанью голову привезли, окорок да тетерок без меры. Что и говорить, в дальних-то лесах дичь водилась. Не то, что здесь.
– Ну, и хорошо, что все там славно, – задумчиво покивал князь. Потом осмотрел близнецов внимательно, словно военкоматовский врач – призывников-новобранцев: – А сами-то вы как, отроки? Голова ль не болит, не кружится? Бессонницы да болей мышечных нет ли?
Близнята переглянулись, глазенками светлыми – не поймешь, серыми иль голубыми – разом хлопнули:
– Не, княже, ничего у нас не болит, все, слава Сварогу.
– Ну и ладненько. Болотник Борич, на княжну нашу похожий, а пуще того – сотоварищ его малой – тоже здоровы?
– Так мы б, князь, ежели что, сказали бы, знамо дело.
– Ладно. У излучины ничего этакого необычного не заметили? – так, между прочим, поинтересовался Рад.
Близнецы снова переглянулись, да так, что князь тут же что-то заподозрил, с чего это они промеж собой в гляделки играют? Наверное, наказ за сторожей болотной следить не выполнили, забыли.
– Не, господине наш, княже, не забыли, как можно? Просто… не знаем, как и сказать… да и говорить ли? Кой-что показалось… проверить бы надоть.
– Давайте, докладывайте! – всплеснул руками князь. – А насчет проверки – есть кому за вас думать. Что там вам показалось-то?
– Не нам – Горшене, вот – ему, – один из близнецов показал на другого. – Гунны ему у реки показались.
Услыхав про гуннов, Радомир сразу же насторожился – не хватало еще здесь этих разносчиков заразы! Грязных, немытых… Впрочем, большинство тех, кто именовал себя «гуннами», вовсе таковыми не были, являясь в большинстве своем германцами, словенами и даже греками. Просто, раз служили Аттиле-рэксу, так и звались – «гунны». Истинных-то, этнических, гуннов не так уж и много было. А вот они-то после смерти вождя и возвращались в свои степи! И несли с собой черную смерть. Из Европы – в Азию. Впрочем, первая волна уже должна бы пройти, укатиться далеко на восток, к Уралу. А вот вторая – от грызунов и прочих – снова должна вот-вот накатить… Ее бы пережить.
– Гунны, говорите?
– Горшеня так говорит, княже. Я-то сам сомневаюсь…
– Так, где ты, Горшеня, их видел? Отрок шмыгнул носом:
– Не их самих, господине – следы конские. Линь пока со сторожею говорил, язм по бережку прошелся – вроде б как рыбки запромыслить малость. А сам-то глазами – зырк, зырк! Как ты наказывал, княже.
– Молодец, – похвалил Рад. – Ну, давай, давай, рассказывай дальше.
– Так вот, – ободренный похвалою, продолжил Горшеня. – У берега, за излучиной – следы копыт у водопоя.
– И только-то? С чего ты взял, что это именно гунны?
– Коней больно уж много, князь. У одних копыта в песок больше вдавлены, у других – меньше. Одни, значит, под всадниками кони, другие – пусты, заводные. У кого еще столько лошадей есть? Знамо – у гуннов.
Молодой человек уважительно взглянул на подростка – вот ведь, следопыт, все заприметил:
– И давно там эти гунны были?
– День, два назад, – уверенно отозвался Горшеня.
– А сторожа болотная о них докладывала?
Близнецы разом пожали плечами и так же разом – хором – ответили:
– Нет, господине.
Нет… Вот как, значит… значит… и что это значит-то? А то, что рыжебородый Гоемысл что-то себе на уме держит, с пришлыми гуннами какие-то шашни ведет… хорошо бы узнать – какие? И гуннов получше высмотреть – сколько их, куда податься решили? И – самое главное – нет ли средь них больных?
Радомир снова ощутил на своих плечах тяжкий груз ответственности за свой народ, свой род, свое племя.
Именно так – за своих! Все эти люди – братец Истр, близнецы, все-все – были для него родными в самом первичном значении этого слова – родичами. И он, князь, должен был сделать для них все, именно к этому призывало некое внутреннее естество – то ли воля давно погибшего древнего богатыря, чье имя носил князь, то ли просто – зов крови. Все жители поселка – это был его народ, и молодой человек понимал, что другого – не будет. И от осознания этого как-то все меньше тянуло назад – туда, в начало двадцать первого века… Нет, все равно, тянуло, конечно… но уже куда меньше, нежели прежде. Может быть, потому что зов этот уравновесился зовом другим – все тем же зовом крови.

К концу сентября все полевые работы в поселке были наконец-то закончены. Хлеба сжаты и сметены в снопы, частью уже и высушены, обмолочены, морковь, репа, капуста, ожидая своего часа, наливались силой, нагуливал жирок на вольных выпасах скот, а в солодовнях поспевал ячменный солод. Все ждали праздника, ну а какой же праздник без пива?
Выстроили и частокол, сколотили ворота, осталось лишь углубить ров – ну да за этим дело не стало, работой сей можно было и в дождик, в ненастье, заняться, ништо. Вот покрыть крыши изб-полуземлянок торопились – успели, слава богам, повезло с погодой, сентябрь отстоял ведреный, теплый, а вот теперь, краснея кленовыми листьями, серебрясь поволокой летящих на ветру паутинок, приходил октябрь – месяц сытый, довольный, праздничный.
В начале октября и праздник – матери сырой земле поклониться, поблагодарить за урожай да засеять озимыми новое, только что распаханное поле. Пусть небольшое, да зато – первое. Еще по весне лес подсекли, без соков оставили, теперь вот – сожгли, пни выкорчевали, распахали, проборонили бороной-суковаткой. Великое дело – одной семье такое век не под силу, только общине – верви. Колхозу – как выражался про себя Радомир.
Всем «колхозом» и управились, распахали – теперь посеять только. Не просто так бросить семена в землю – был во всем этом таинственный сакральный смысл. Молодые пары и люди уже женатые, да и просто – юноши и девушки – совокуплялись на пару, перед посевом, чтобы дали боги матери-земле плодородную силу. Чтоб родило новое поле, чтоб дало урожай, чтоб ушел за горы, за моря голод.
По весне то же самое делали – на яровые – в честь Ярилы-бога тогда был праздник – ярилки, ну, а этот вот, осенний, по-разному назывался. Кто-то Семаргловым днем – древнее божество плодородия Семаргл считался охранителем побегов и злаков, кто-то называл Мокошицами – от страшненькой Мокоши-богини, так же как и Семаргл, дающей земле плодородие. Однако ж не только урожаю покровительствовала Мокошь, но и смерти. Богиня сыра земля – всяк в нее уходил, всякий мертвый. Уходил, чтобы возродиться вновь, как древний герой Радомир возродился много лет спустя в теле нынешнего молодого князя.
Для праздника принарядились всяк как мог. Чистые рубахи надели, в баньке вымылись, девушки в волосы разноцветные ленты вплели. Так и вышли на поле… Первым – князь со своей супругою, остальные почтительно остановились на краю, на меже, у самого леса.
Рад тоже остановился – как-то непривычно все было: расстеленное прямо на пашне полотно, разбросанное тут и там – чуть ли не копнами – мягкое сено. И сотни глаз – совсем рядом. Нет, в открытую-то, конечно, никто не смотрел, но по кустам жались, выглядывали – интересно было, а как там, у князя с княгинею? Хорошо ли стараются те во благо рода? Будет ли плодородной земля? Честно говоря, Рад чувствовал себя не в своей тарелке: как-то не мог вот так, на глазах…
А Хильда – ничего, видать, и у готов похожие обычаи имелись. Сбросив на копну белый плащ, расстегнула пояс, лукаво посматривая на мужа:
– Ну, что, помочь тебе раздеться, милый? Рад с неожиданным смущением хмыкнул:
– Да уж как-нибудь сам…
– Тогда мне помоги, – улыбаясь, юная красавица задрала подол…
Князь наклонился, ухватил двумя пальцами тунику, осторожно стянул… Разделся и сам… так они и встали друг против друга – нагими. Правда, под тусклым осенним солнышком молодые люди стояли недолго – живо кинулись друг другу в объятия, упали на сено, на брошенный плащ…
Так вот, на поле, у всех на виду, целовали, любили друг друга до жара, до звона в ушах, до сладостных громких стонов, уносящихся ввысь, к журавлиным стаям. Любили без стеснения – некого было стесняться, да и незачем – все понимали – князь и супруга его делают очень важное для будущего урожая дело.
Наконец, утомленные, отпустили друг друга, немного полежали, глядя на медленно плывущие в голубых небесах облака. Встали… оделись…
И тут же на поле бросились остальные – юноши и девушки сбрасывали на ходу одежду, хохотали, предаваясь важному обряду любви.
Улыбаясь, Хильда подошла к лошади:
– Поеду в селение, прослежу, как готовится пир. Князь махнул рукой:
– Да ну, милая – и без тебя приготовят.
– Сам знаешь – без хозяйского глазу – никак!
– Упрямица ты моя голубоглазая… Не обижайся. Уж, что есть – то есть. Я с тобой поеду! – Нет! – жестко отозвалась юная княгиня. – Ты – князь! Ты должен быть сейчас среди людей. Обязан!
Рад пожал плечами – обязан, так обязан – женушке лучше знать, она ведь из этой эпохи, а он… он, уже и не поймешь, из какой, и там и сям – приблуда.
Помахав на прощанье супруге, князь, обходя тут и там занимавшихся любовью молодых людей, направился на опушку… тоже уже занятую. Да где хоть от стонов сладострастных спастись-то?
Усмехнувшись, князь спокойно перешагнул сплетенных парня и девушку. Самозабвенно занятые своим делом, те не обратили на идущего никакого внимания, а вот сам Радомир все же узнал в парне того самого болотника с локонами – Борича. Все правильно – сплочать надо народ, вот и позвали людей с острова. Тем более, эпидемиологическая обстановка там оказалась в полнейшей норме – Рад никогда не забывал ее мониторить через близнецов. Что ж, пусть молодежь радуется, пусть любит, тем более – дело-то важное: плодородия землицы-матери ради, ради жизни всей. Интересно, много ль с болота пришло? И как бы их невзначай расспросить насчет гуннов? Снова близнецов подключить… а они не здесь, случаем? Не должны бы – рано. Хотя – почему же рано? По здешним понятиям – в самый раз.
Нет, если уж кого и подключать – так лучше девушек, зря князь об этом не подумал раньше, из женщин-то самые лучшие агенты и получаются, если шпионским романам верить. Мата Хари и прочие. Впрочем, Мата Хари, кажется, кончила плохо – расстреляли.
– Господине… – Из-за кустов вышло юное создание, абсолютно нагое, с упругой грудью, золотистыми, рассыпающимися по сахарно-белым плечам, локонами и большими чудно-зелеными глазищами. – Сегодня праздник, господине… И я – на радость богам…
Обняв князя за плечи, прелестная нагая нимфа принялась крепко целовать его в губы, а потом, чуть прикрыв глаза, прошептала:
– Возьми меня, возьми…
В вопросах морали Радомир был стойкий оловянный солдатик… но все же, недостаточно стойким, чтобы отказать этому колдовскому созданию, русалке, зеленоглазой навии. Не следовало отказывать, тем более сейчас, при всем честном народе, не только нимфу обидишь – богов, а боги мстительны и обиды прощать не склонны.
Ах, какие у нее были руки… какие нежные… как они щекотали кожу… конечно, не так, как руки Хильды, но… но… но…
Не в силах более сдерживаться, молодой человек подхватил прелестницу на руки и, положив на траву, повалился сверху, не чувствуя уже ни стыда, ни запоздалого раскаяния. Да и чего было стыдиться-то? Этих зовущих розовых губ, открывающих ровные жемчужно-белые зубки? Стройных и крепких бедер? Солнечнозолотого водопада волос? Мягкого животика с темною ямочкою пупка?
Как и все здесь, князь просто отдался внезапно вспыхнувшей страсти, отдался истово и беззаветно, совершенно ни о чем уже не думая и ни о чем не тревожась. Только эти глаза – сияющие изумруды, это дыхание, эта светлая кожа… волосы… Ах!
– Тебе понравилось, милый? А вот этого Радомир, честно говоря, не ожидал! Обернулся, все еще сжимая в объятиях прелестницу:
– Хильда? Ты же…
– Есть важные новости, – как ни в чем не бывало, юная княгиня присела рядом на траву и, хлопнув прелестницу ладонью по бедру, бросила: – Гостослава, оставь нас.
Девушка, похоже, ничуточки не удивилась. Покорно поднялась, улыбнулась князю. Потом перевела взгляд на Хильду, вовсе не выглядевшую разъяренной от ревности женщиной:
– Так я пойду, госпожа?
– Иди, иди, Гостослава. Еще увидимся.
Девчонка ушла, растаяла за малиновыми кустами, за красно-желтыми кленами… словно неуловимая лесная нимфа.
Радомир растерянно моргнул:
– Ты что же, ее знаешь?
– Конечно, знаю, милый, – обняв князя, супруга поцеловала его в губы. – Конечно. Я ее для тебя и выбрала, подослала.
– Ты?!
– Конечно. Гостослава – славная и красивая девушка, а ты – князь, конунг. А у всякого достойного и славного конунга должно быть много жен, так уж заведено исстари.
Молодой человек отпрянул – слишком уж все это было как-то странно:
– Но я люблю только тебя!
– Я это знаю, милый. Но ты князь!
– Я христианин. И ты, между прочим – тоже.
– Да, так, – Хильда вдруг нахмурилась. – Мы сейчас не о том говорим, о, муж мой. Есть вещи куда важнее – за тем я сейчас и пришла, извини, ежели помешала.
– Что? – одеваясь, воскликнул князь. – Что же такое случилось?
Юная княгиня тотчас же приложила палец к губам:
– Не кричи, тс-с… Корона исчезла!
– Что?!
– Венец бургундов кто-то похитил, унес.

Глава 5
Осень 454 г. Южная лесостепь
Девы

Девчонка попалась приятная, миленькая – с теплой упругой грудью, трепетным плоским животиком и дивными бедрами, каких Боричу вообще никогда не приходилось раньше видеть. Да он и вообще, в силу возраста, мало имел дело с женщинами. И раньше-то мало, а уж теперь, когда от старого Келагастова рода остались, наверное, два человека – Борич да Гостой-братец. Остальные, кто к болотным прибился, в большинстве из Луговых Кулишей были, из Ардагастова рода, тянули слова, как вожак их, рыжебородый Гоеслав, сын Любожада. А кто не тянул – те вообще приблуды, непонятно, какого роду-племени, много, много таких бродяг развелось в последнее время – черная смерть никого не щадила. Вот и Борич с Гостоем – тоже бродяги, чего уж тут говорить. Странно все… Ведь еще всего-то одно лето назад род Келагаста считался одним из самых могучих, и земли их были – по всей округе, везде! За год все изменилось, кто-то – скорее всего, соседушки Доброгастовы – наслали из зависти черную смерть. Келагастовы люди стали болеть и вымерли быстро, один за другим, почти никого к весне не осталось. Борич с младшим братцем Гостоем всю зиму на дальней заимке провели – охотились, выживали, ждали себе на смену других молодых парней. Да так и не дождались зимой-то, а уж по весне и вовсе развезло все пути-дорожки, так, что и не пройти, пришлось снова ждать – покуда подсохнет. Вот тогда только – по первой зеленой траве – и двинули к своим, пришли… Лучше б не приходили! Хорошо, Ждамор, волхв, их на околице встретил, завернул – не ходили б вы, парни, в селище – мор там. Да и ко мне не подходите близко, не надо. Чуял, чуял старый жрец свою смертушку и на помощь богов уже не надеялся. Чернобог, Чернобог лютый – кто ж еще всех забрал-то? В наказание – слишком уж хорошо Келагастовы жили, а требы приносили жиденькие. Когда в последний раз Чернобога ублажили? Давно, давно, еще по осени, сбросили с обрыва на камни грязного мальчишку-раба. Ну, разве это дело? Вот бы – красавицу Айшу, Келагастову правнучку. Все равно ведь она Чернобогу досталась и шестнадцатую весну не встретила, умерла, как и все, от лютой смертии.
Ушел тогда старый волхв, а потом почти сразу и умер. Ну, об этом братья не знали – подались в леса, жить, как и жили. На старые места хотели вернуться, так там уже Доброгастовы – Радомира-князька люди. Наложили лапу, вражины, мх-х!!! Отомстить бы… Впрочем, отомстил уже.
– Что с тобой, вьюнош? – девчонка с тревогой взглянула на юного своего любовника.
Как и все, они улеглись прямо на поле, на соломе, свято чтя обычаи – ублажить Мокошь-мать, дать земле плодородную силу. Как и все… Вокруг слышались стоны, бегали, шутливо друг за дружкой гоняясь, нагие парни и девушки – благо день выдался солнечный, теплый, словно бы летом повеяло. Видать, подгадали боги.
– А? – Борич дернулся, отвлекся от своих мыслей, погладил девчонку по голове, поцеловал.
Миленькая попалась девчоночка, да красивенькая даже и в чем-то – забавная. Улыбалась смешно, и глаза у нее были разные: левый – синий, с густым зеленоватым отливом, правый же – темно-карий.
– Славная ты, – погладив девчонке грудь, искренне прошептал юноша.
Та вздохнула, потянулась сладостно:
– И ты – тоже славный. И праздник наш – да?
– Да.
– Знаешь, а я тебя поначалу не видела, хотя высматривала… ну кого-нибудь такого, с кем… с кем хорошо, – неожиданно призналась девушка. – Ты ведь уже потом пришел, после того, как князь с княгинею… да?
– Нет. Я там… давно за кустами стоял. Все не решался.
– А-а-а…
– Ну, что, пойдем, что ли, к столам? Давно уже есть охота.
– Изголодались вы на болоте, как я посмотрю.
Здесь же, недалеко, на опушке, были сколочены да накрыты столы. Свежий, караваями, хлебушек, просяная каша, мед, орехи, грибы, ягоды – без счета, а еще и дичь: жареные на углях куропатки, жаворонки, какие-то пичуги мелкие, но вкусные, утки, ягодами, чтоб тиной не пахли, сдобренные, ну и, конечно, – кабан. Окороки, грудина – все то, что от ночной требы осталось. Да и только что сваренное пиво – как же без него-то?
Славный будет пир. И людям хорошо, и богам приятно.
Борич так и сел на поваленное возле стола бревно – вместе с разноглазой девчонкою, звали ее, кстати, Очена. И все сели. По кружке пива во славу богов выпили, покушали, что послали боги, да песни запели. Хорошие песни, протяжные:

Ай, во поле росла березонька, одна-одинешенька,
А рядом – клен.

Песню эту Борич и раньше слыхал – в Келагастовом роде девки ее часто пели. А теперь вот эти, Радомира-князька, людишки – поют. Вот тати – песню, и ту украли, мало им земель!
Юноша поморщился – осознавать такое было неприятно.
– Что не так? – тут же шепнула на ухо Очена. – Пиво кислое? Или уточка жестковата.
– Славно все, отстань. Ишь ты, как смотрит разноцветными своими глазищами. Следит, что ли? А что, если и вправду – следит?
Борич аж похолодел, но тут же с собою справился – не может такого быть, чтоб следила. Он ведь сам к ней подошел – первый.
А что, если все же… Нет, не должна. Не надо волноваться, трепетать – хорошо все сладится, что задумал, по добру. Сладилось уже… почти. За малым дело осталось. И тогда… И тогда Гостой-братец выживет, спасется от злой лихоманки, от которой пока что еще никто не уходил. А Гостой – уйдет. Так сказал дева. Можно ли ей верить? На этот счет у Борича даже и тени сомнения не возникало. Может, потому что дева так выглядела – такая не соврет, незачем, а может, знала она какой-то приворот, такой, что все ей верили безоглядно. Вот, как Борич. Да и как не поверить, коли Гостой-братец в стороже целую ночь в огнеманке трясся? А потом, когда подъехала дева, когда попросила… а юноша согласился… она ведь братишке снадобье какое-то дала, горькое, на плесень похожее. Борич тоже пробовал – дева сказал: и ты выпей. Выпил, едва не подавился – уж больно противно. Напоил бессильно лежавшего братца. Тот утром и ожил, заулыбался, а, когда сменщики с болота пришли, совсем здоровым выглядел. Борич в тот же день в дальнюю сторожу попросился – и был отпущен, еще бы, Луговые Кулиши всегда к Келагастовым с подозрением относились, видеть едва могли. Вот Гоемысл-вожак и обрадовался, услал с глаз подальше. Однако на праздник к Радомировым-Доброгастовым взял, а как не взять, когда Борич – лучший охотник и воин?
Не возьми – что другие, даже сородичи-соплеменники, скажут? Вожаку без справедливости никак нельзя. Про то дело с побегом ведь так и не узнал никто. Спасибо братцу. Вот и взял Гоемысл Борича на праздник, не мог не взять. А уж тут…
Юноша улыбнулся, подвинув к себе плетеный жбан с пивом… и резко обернулся на шум. Подъехали, спешились, местный князек Радомир и с ним женка его, готка. Эх, могли ведь в болотине сгинуть! Вот и отомстилось бы за все… Хотя и так уже… почти. Осталось лишь поскорее отсюда выбраться. Нет, скоро нельзя – подозрительно.
Интересно, знают уже они или нет? Судя по озабоченному виду – знают. Озабоченный – он у князька Радомира вид, а у женки его – самый, что ни на есть, обычный. Готки, они коварные, умеют свои мысли скрывать.
Ну, знают. И что? Всех обыскивать будут? И пусть!
Борич неожиданно развеселился – пожалуйста, обыскивайте, что с него взять-то? Туника рваненькая да порты… из подола готки лыковой дратвой сшитые. Хорошо – иголка нашлась.
Нет, не стали обыскивать. Во главе стола уселись, князек здравицу произнес. Все разом выпили, загалдели. Потом кулачные бои устроили – один на один, стенка на стенку, Борич тоже участвовал, хоть и не был настроен, а куда денешься, когда вожак Гоемысл сам с бревна первым поднялся да махнул «болотным» рукой – пошли. В другое время Борич с удовольствием бы на кулачках помахался, а вот только ныне не об этом душа болела. Даже вот с девкой этой, Оченой. Не об удовольствии думал, не об угождении богам – о деле, ради которого сюда и явился. Не корысти личной ради – братца молодшенького от злой смерти спасти. Ведь обещала дева. А он, Борич, верил. Да и как не поверишь, коли на глазах все – брат-то оправился почти. Главное было дело, чтоб соглядатаи, парни одинаковые, близнята, Радомиром-князьком присланные, не учуяли, не увидали, что Гостой-братец – больной. А они именно-то и вынюхивали, Борич уж давно понял, как только первый раз явились близнята. Везде носы свои совали, один все возле Луговых Кулишей терся, другой – с другими. Выспрашивали, выглядывали… да так пристально… Гостой один раз кашлянул – так на него и вызверились! Словно волки на добычу. Слава богам, обошлось тогда. Сейчас бы еще обошлось. Борич так загадал – ежели обойдется, принести Сварожичам достойную жертву. Именно Сварожичам – Келагастовы испокон веков Сварога больше всего почитали, хотя и других уважали. А вот Доброгастовы больше верили Семарглу – или они просто Сварога так называли? А еще – Перуна-громовержца чтили, а Луговые Кулиши – бога-змея Велеса. Жертву… Вот, хотя б эту разноглазую девку. Очену.
– Очена-краса, а давай с тобой встречаться. Ты как?
Девчонка зарделась:
– Я бы с удовольствием. Вот только разрешит ли князюшко – он ведь в нашем роду старший. Батюшкато мой да матушка в лихоманке сгорели, сгинули.
– Ну вот, – улыбнулся Борич. – Раз батюшки и матушки нет – так некого и спрашивать. – Ага… А князь? Он же старший. К нему – и сватов.
Парень скривился: сватов! Ишь ты! А не рановато ли?
– Мы ж с тобой просто встретимся, посидим, поболтаем. А сватов – уж на следующую осень, лады?
– Лады… – Очена растянула пухлые губы – очень уж ей Борич нравился. Да и замуж выходить пора уже было, деток рожать – пятнадцатая весна, не шутка.
Девки в те времена обычно годом, двумя ранее семью заводили. По родительскому веленью – а как же!
– У березы старой встретимся, – поглядывая на князя, продолжал нашептывать Борич. – Поутру, за поскотиной, знаешь то место?
– Ведаю. Только – не далече ли? – От меня-то куда как дале. Ну, сговорились? – Борич приобнял девчонку, поцеловал в ушко. Та и сомлела – много ли дурехе надо?
– Сговорились, согласна.
Сказала, а сама глазищами разноцветными – зырк. Видят ли подруженьки, с каким парнем она сейчас сидит? С кем на поле была, за кого замуж выйдет… ой, вот оно, счастье-то девичье! И славно как – сама. Сама себе жениха выбрала! Так редко бывало, почти что и никогда, обычно родители, родичи старшие молодых сговаривали, а тут… Так уж вышло, потому что время такое – злое. Вымерли почти все!
А подруженьки-то песню пели, глазами не пилькали:

Ой, соловей мой, соловей, соловушка,
Уж ты пой мне песню ласковую,
Песню ласковую да протяжнуюу-у-у!

Песня славная была, Очена ее тоже очень любила – подтянула заголосила:

– Соловей, соловушка-а-а-а!

А сама на подруг смотрела внимательно. Ага – вот Зветозара-Заринка взглядом стрельнула… а вот – Гостослава зеленоглазая повернула голову. А за ней и пухленькая Малгона – туда же. Всем интересно, однако ж, виду никто не показывает, мало ли, мол, с кем там эта Оченка шляется? Не шибко-то и охота знать.
Так вот себя девчонки держали, однако думали совершенно иначе. Очена это прекрасно знала – сама такою была. Смотрят, смотрят. Оценивают, кто-то даже завидует. А пусть!
Борич тоже, не будь дурен, заметил пущенные поющими девчонками взгляды. Заметил и встревожился – вот уж излишнее внимание нынче ему ни к чему было. Отсел торопливо… а потом и вовсе поднялся, шепнул Очене:
– Увидимся… И ушел в ближний шалаш, что для гостей болотных тут же, на опушке, устроен был. Там и уснул.
Поутру только и проснулся, когда Гоемысл рыжебородый людей своих в обратный путь собирал. Не одни гости ушли – с близнятами, Радомир-князь их послал – так, сторожи проверить. Якобы! Борич-то хорошо знал, зачем эти парни посланы! И шел себе спокойненько, шагал, прядями золотыми на ветках любуясь. О брате думал – не обманула бы дева, вылечила.
А на следующий день, с дальней сторожи, пустился в обратный путь. Шел ходко, иногда и бежал даже, усталости не чувствуя. Ради брата все. Одни они от всего Келагастова рода остались. Одни… И ближе брата никого у Борича больше не было. Никого.
Пришел тайной тропою – здесь ведь его рода земли были, Келагастовы. Борич тут все стежки-дорожки знал, чужакам неведомые, – невдалеке от той самой опушки, от поля озимого, осмотрелся, нырнул в овражек, там, в кусточках мешочек припрятанный взял. Тяжелый. Не удержался, шагов на сто отойдя, зыркнул взглядом по сторонам, развязал котомку… На золоте, жемчуге, на драгоценных камнях солнце блеснуло. Засверкало эмалями разноцветными – небесно-голубой, густо-синей, красной… Борич невольно залюбовался, даже глаза прищурил от сияния нестерпимого. Так вот он какой, венец Аттилы-князя! Хорош.
Корона бургундов!
Венец горел, сиял тысячью осколками солнца, мириадами колдовских звезд бил по глазам, так, что сидевшая верхом на белом коне дева прищурила и без того узкие степные глаза. Улыбнулась устало, снова повторила приглушенным шепотом:
– Корона бургундов! Повелителя Аттилы венец. Что ж, воин, ты выполнил свое обещание. Не сомневайся, выполню и я свое.
Степная воительница в латах из бычьей кожи, в пурпурном римском плаще, с мечом на усыпанной жемчугом перевязи, она сейчас мысленно любовалась собой, гордая, как триста спартанцев разом. Стройная, смуглая, с длинными иссиня-черными волосами, связанными на макушке в пучок, дева нравилась многим. И была она из славного рода чистых гуннов, тех, кто следом за своим повелителем явились из дальних степей. Явились, чтоб заставить содрогнуться весь мир! И заставили. Мир содрогнулся, застыл в немом ужасе под копытами гуннских коней. И если б не черная смерть, если б не колдовство, если б не гнусная бургундка… Венец! Вот он, здесь, наконец-то в ее руках!
Как говорил херцог… м-м-м… Воительница наморщила лоб, пытаясь вспомнить латинскую поговорку, которыми так любил щеголять ее старый знакомый, некий Варимберт-херцог, да так и не вспомнила, рассмеялась, махнула рукой:
– Ты достоин награды, ант. Твой брат будет жить… Может быть, если будет на то воля богов или демонов.
Вторую часть фразы воительница произнесла погуннски, наверное, надеясь, что Борич ее не поймет. Он и не понял, однако насторожился, увидев, как скривили губы столпившиеся вокруг девы раскосые всадники. Сколько их было? Десяток, два… Или больше? Там, за порогами, тоже ржали кони. Значит – больше.
– Повелительница, – подъехав ближе, почтительно осведомился седоусый воин с изборожденным шрамами лицом. – Ты, в самом деле, собираешься отпустить этих парней живыми?
Дева чуть усмехнулась:
– Сначала не хотела, мой верный Хасдай… Но теперь – решила иначе.
– Позволь спросить – почему?
– Ты не помнишь? Я обещала!
– Но это – чужаки. Им можно обещать все… но ничего не делать. В том нет греха.
– Я знаю, верный Хасдай, – воительница погладила лошадь по гриве. – Только мне вот подумалось вдруг… Если тот парень, младший, излечится, то… Зачем мне терять свою славу?
– А ты собираешься вернуться в эти места?
– О-о-о! Увы, у нас не хватит сил на Константинополь! – весело расхохоталась дева. – И, кто знает, может быть, придется поселиться здесь. Варимберт-херцог как-то говорил… какой-то ромейской пословицей, я ее сейчас не вспомню, но смысл такой – зачем зря выбрасывать то, что, может быть, еще пригодится?
Хасдай покусал ус:
– Он не излечится, ты же знаешь!
– А вдруг? Моя бабушка ведь была колдуньей, известной по всей степи. А снадобье это – ее. Что морщишься?
– Больно уж оно мерзкое, даже на вид, – честно признался воин. – А пробовать я его ни за какие блага не стал бы. Моча демонов!
– Не моча, а плесень! – рассмеявшись, дева вновь посмотрела на стоявшего перед ней юношу с волосами светлыми, словно осенняя степь. – Эй, как там тебя… Борич. Ты выполнил все. Теперь приведи брата.
– Он здесь недалеко, госпожа, – юноша поклонился. – Ждет. Если хочешь, я его кликну.
Воительница махнула рукой:
– Давай, давай, кричи. Дам ему снадобье.
– Да, госпожа.
Борич повернулся и свистнул протяжно и громко, так, как немногие умеют свистеть. В ответ раздался такой же свист, и вот уже, выбравшись из кустов, предстал перед воительницей русоволосый мальчишка. Гостой…
– Ну, вот он, – воительница повернулась к старому воину. – Жив, здоров и весел. Как себя чувствуешь, парень? Вижу, ты твердо стоишь на ногах.
– Видать, помогло твое снадобье, госпожа, – с радостной улыбкой поклонился отрок.
– Ну, так бери еще… Слуги, дайте ему баклагу. Эта – последняя. Пей каждый день и помни мою доброту.
– Век буду помнить. Как и брат мой.
– Ну, все. Теперь я вас не задерживаю.
– Да возблагодарят тебя боги, славная госпожа!
Подростки упали на колени и, поцеловав землю возле копыт белого коня, поднялись и медленно пошли прочь, словно все еще не верили своему счастью.
Хасдой проводил их взглядом и недовольно потеребил левый ус:
– И все-таки их было бы куда лучше убить.
– Вспомни ромейскую поговорку! – поворачивая коня, громко рассмеялась дева.
– Ты ее и сама-то не помнишь, – следуя за ней, буркнул про себя старый воин. И тут же, что-то вспомнив, подогнал коня:
– Вчера тебя опять спрашивал жрец Влекумер, госпожа. Ну, тот, про кого я тебе говорил, наш старый соглядатай и друг. И друг друида Фримаска. Того, что был в Паннонии до последних дней повелителя.
Воительница с усмешкой обернулась:
– Влекумер? Ну, друиду-то он, может, и друг, а вот мне – сомневаюсь. Чего он вообще хочет?
– Поговорить с тобой, госпожа.
– Хм… – воительница задумалась, черные, как жженый уголь, глаза ее на миг посветлели. – Что ж – поговорить можно. Только недолго, у нас еще очень много дел.
Хасдой спрятал в усах торжествующую ухмылку – ну, вот, устроил-таки встречу, не зря Влекумер-волхв отсыпал ему вчера десяток серебряных римских монет – денариев.
– Волхв смиренно ждет тебя у старого дуба. Здесь рядом, я покажу путь.
Тонкие – боевыми настороженными луками – брови воительницы гневно полезли на лоб:
– Ах, мне еще к нему и ехать?! Что, сам-то жрец никак не мог прийти?
– Он хочет говорить с тобой тайно, моя госпожа, – поспешно пояснил старый воин. – По очень важному делу.
– По какому еще делу, не было у меня с ним никаких дел!
– Он сказал, дело связано с венцом повелителя, госпожа.
– С венцом?! – воительница от удивления взвила коня на дыбы. – Что ж ты раньше-то не сказал?! Едем! Немедленно едем.

Меж поросли юных дубков, окружавших старого патриарха, на поваленном бурей стволе сидел Влекумернавий, счастливо избегнувший смерти от нетерпеливой стрелы княжича Истра, спрятавшийся, укрывшийся в непроходимым чащобах, в урочищах и продолжавший творить свои злые дела. Впрочем, жрец вовсе не считал их злыми. Просто всяк выживает, как может, тем более – сейчас.
Прищурившись, волхв посмотрел на солнышко, поморщился, пригладив растрепанную бородку, почесал большой крючковатый нос. Пора бы, пора бы уже и явиться этой надменной гордячке, степной девке, без которой в задуманном навием деле – никак. Пора, пора… неужели Хасдой-гунн – из тех, кто когда-то приезжал с Варимбертом и потом с Фримаском-жрецом – зря взял монеты? Хорошие ромейские монеты из чистого серебра. Неужели – зря? Денег, честно говоря, жрецу было жалко, но еще более он жалел сейчас о том, что не сможет использовать так вовремя подвернувшийся шанс – степную деву Саргану! Вдовицу-воительницу, степную красу, к которой некогда подумывал засылать сватов и сам сын повелителя Аттилы – Эллак!
Саргана… Противная, своенравная девка! В жертву Чернобогу бы ее принести – самое милое дело. Хотя нет, Чернобог таким подарком подавится, обидится еще старый, станет вредить.
Чу! Жрец встрепенулся, прислушался, приложив руку к уху. За деревьями явственно послышался стук копыт. А вот уже к дубу подъехала дева на белом коне… Саргана. Не слезая с седла, глянула на жреца:
– Ты, что ли, Влекумер-навий?
– Я, госпожа моя, – довольно улыбнулся волхв. – Садись вот, рядком, да поговорим ладком о делах наших… О венце, тобою добытом.
Спрыгнув наземь, Саргана сверкнула очами:
– Откуда ты знаешь, что венец у меня?
Волхв поспешно спрятал улыбку – вот и призналась! Вот и хорошо, вот и славненько. Подняв голову, отозвался уклончиво – слухами, мол, вся земля полнится.
Однако со степной воительницей такой разговор не прошел!
Ах, как она дернула губой, с каким презрением глянула на жреца – словно ушатом ледяной воды окатила. Надменно выпрямившись, бросила:
– Либо мы с тобой говорим, либо – нет. Я спросила – ты отвечаешь, а не как заяц в лесу, шмыгаешь.
– Хорошо, хорошо, – Влекумер согласно замахал руками. – В поселке Радомира-князя нынче большой раздрай, беспокойство… проведал я через своих верных людей – венец, недавно похищенный, ищут.
Саргана все так же надменно скривила губы:
– И что с того, что ищут? Причем здесь я?
– А кроме тебя, милая моя госпожа, никому он в этих лесах и не нужен! – Жрец поднялся на ноги и уже сказал строго: – Ладно, что нам с тобой в прятки играть, ходить вокруг да около? Так скажу – зря ты венец взяла, ничего у тебя с ним не выйдет.
– Но-но! Язык-то попридержи, пророк. Почему это не выйдет?
– А потому, милая, что, кто этот венец забрал – тому и возвращать, – веско промолвил навий. – А чтобы силу тебе взять и власть, для того кое-что сделать надо. Коли хочешь – скажу.
– Тебе-то какая радость мне добро делать?
– А я не только тебе – и себе делаю, – почесал бороду Влекумер. – Так уж велели боги, что дела у нас с тобой теперь – общие. Что тебе добро, то и мне. Потому можешь мне верить.
– Вот еще!
– А для того пойдем, поволхвуем, совета у богов спросим. И у моих… и у твоих. Что стоишь, красавица? – подойдя к дубу, насмешливо обернулся жрец. – Боишься?
– Я?!
Братья спустились по круче вниз и, пробежав под обрывом, остановились перевести дух. Младший, Гостой, осторожно выглянул из-за кустов:
– Никого, брате, не видно. Борич покровительственно улыбнулся:
– Кого это ты там высматриваешь?
– Как кого? Гуннов. Вдруг они захотят нас убить? Я же знаю, ведь и ты за меня… венец…
– Тс-с! – старший брат испуганно оглянулся, тряхнул локонами. – Тише ты, глупень! Иной раз и у кустов уши есть.
– Но гунны…
– А гуннов мы, я думаю, не дождемся. Зачем их предводительнице нас убивать? Вот, если бы ты не выздоровел, валялся бы в лихоманке… тогда бы точно убили. Что смотришь? Не понимаешь, про что говорю?
Гостой похлопал ресницами:
– Нет.
– Ох, ты ж, горе мое, горюшко, – покачав головой, Борич взъерошил братишке волосы. – Думаешь, снадобье, плесень ту, что я тебя потчевал, воительница гуннская от сердца своего отрывала? Да нет же, не так.
– А как?
– Просто. Взяла да проверила – поможет тебе снадобье или нет. Помогло. Про то многие узнают, не сейчас, так чуть позже. Слухи пойдут… О том, что властительница гуннская с самой черной смертью воевать может! Чуешь, какая слава?
Младшой обрадованно закивал:
– Вот теперь понял.
– Ну, слава те, Сварог со Сварожичи. Дошло наконец. Так что не будут гунны нас убивать, сиди себе в стороже спокойно, братец.
– Сиди? – Гостой снова моргнул. – А ты что же?
– А у меня дело еще одно есть – с девой одной встречаюсь, – смущенно пояснил Борич. – Ну, помнишь, рассказывал про праздник.
– Да ты что-то мало рассказывал! – захохотал парнишка. – Какая она, та дева?
– Красивая, – юноша улыбнулся, совсем подевичьи накрутив на палец кончик волос, – славная, глаза такие… разные.
– Разные?
– Ну да, один глаз – синий, с зеленью, а другой – темный, как болотная вода.
– Бывает же!
– Бывает, – Борич неожиданно вздохнул, горестно и тяжко и, немного помолчав, добавил: – На край света бы за такой пошел – очень уж она мне по нраву пришлась.
Гостой хлопнул в ладоши, подпрыгнул:
– Так и женись! Кто мешает?
– Слово я Сварожичам дал, – чуть слышно промолвил юноша. – Оно и мешает. Не моя теперь эта дева – их. И слово то сдержать надобно. За тем и иду… – Борич пригладил волосы и, мягко улыбнувшись брату, попросил: – Вот что, Гостоюшко, ты мне кинжалец свой дай…

Нехорошо было в княжьем шатре, нервно. Сам Радомир-князь мерил шагами брошенную под ноги кошму, рядом суетливо дергал руками Истр, что-то хотел сказать, да вот все никак не мог собраться с мыслями.
– Да хватит уже взад-вперед по шатру шляться! – не выдержав, прикрикнула на мужа Хильда.
Не только потому крикнула, что и в самом деле, надоело ей уже это брожение, нет – тут другая причина имелась. Юная княгиня чувствовала себя виноватой за то, что произошло на праздничном поле. За ту девчонку, зеленоглазую Гостославу, что подсунула мужу. Хотела как лучше, а получилось… Вроде бы все правильно делала – у славного конунга должно быть много жен, язычник он или христианин. Так повелось исстари… правда, отец Ингравд, священник из родного селения Хильды, вряд ли бы согласился с этим. Но то священник, а то – традиция, идущая с самой глубокой древности. Такая, как носить обереги – туники по подолу, вороту, запястьям затейливыми узорами вышивать. Не простые те узоры – священные, у каждого народа-племени разные. У готов – одни, у словен-антов – другие, в каждом роду-племени – свои. А у христиан, как отец Ингравд утверждал неустанно, один оберег – крест животворный святой! Один. И ничего другого быть не должно бы… а вот, было. Это в Риме, Александрии, Константинополе – больших христианнейших городах – традиции отмирали, а чуть подальше отъедешь – не надо и много – и пожалуйста, вот оно вам – у тех, кто гордо христианами себя именует, самое дикое язычество пышным цветом цветет: амулеты, знахари-колдуны, зодиаки поганые. И вот многоженство – тоже. Ну, как же древние традиции не соблюсти? Так и люди уважать не будут.
Но тут Радомир-князь не согласен был, заявил строго – я, мол, одну тебя люблю, ты одна у меня и будешь! Навсегда, навеки. Говорить нечего, лестно от того Хильде стало, но… традиции-то… как же с ними? Впрочем, сейчас не до того стало, и деву ту зеленоглазую, Гостославу, князь больше не вспоминал… Хотя, нет – вот, вспомнил.
– Девок всех надо созвать, ту же Гостославу, подружек ее. Вызнать – кто из них, где и когда гостей болотных видел? Может, кто с кем любился, потом пировал вместе…
Хильда тут же вскочила:
– Я вызнаю! Всех расспрошу.
– Подожди-ка, милая. Еще раз скажи, как ты пропажу обнаружила?
– Ну, как… – Юная княгинюшка повела плечом. – Я уже говорила. Побежала – ожерелье новое надеть, сунулась в сундук – смотрю, а венца-то и нет! Вчера только был, вместе ж с тобой, любый, смотрели.
Истр угрюмо кивнул: – Похитили венец, и думать нечего. Болотники – они, они все!
– А зачем им? – Рад хмуро взглянул на братца.
– Нас позлить. Им и то – в радость. Задумчиво покачав головой, князь отмахнулся:
– Не-ет, брате. Мыслю, не болотные это, а гунны.
– А гуннам зачем?
– Ну, братец, – не выдержав, перебила Хильда. – Это же их повелителя венец. Вернее – они так почемуто считают. Вор на воре сидит, вором погоняет! Не забывайте – Аттила-рэкс не зря ведь за бургундским венцом охотился… Как и его сородичи – нынче. Согласна, без гуннов тут не обошлося никак.
Выслушав супругу, Радомир удовлетворенно кивнул:
– Значит, гунны. Примем пока за рабочую версию.
– За что примем?
– За то, что так все и было, – терпеливо пояснил князь. – Гунны венец выкрали, только не сами, а… через тех же болотников. Или через кого-нибудь из наших. Через кого – вычислить надобно.
– Что, брате, сделать?
– Подумать. Рад потер руки:
– Итак, для начала определимся по времени. Тебе слово, милая!
Хильда ничего нового к сказанному не добавила, разве что привела в порядок мысли и изложила все факты с толком, с чувством, с расстановкой. Про то, что неплохо бы сменить ожерелье, она вспомнила почти сразу, как рассталась с мужем… как подослала к нему зеленоглазую нимфу Гостославу. Вскочила на коня, прискакала – короны в сундуке уже не было. По прикидкам Рада, было тогда уже часа четыре, а то и все пять пополудни. Ночью корона еще лежала на своем месте и утром была… Последний раз князь был в шатре… м-м-м… часов в десять. А гости явились… Часа в два. Да, именно так, всем скопом с болота и приперлись – близнецы вместе с ними пришли, наблюдали внимательно. До двух часов наблюдали, потому как тут-то, в родных местах – зачем следить? Тогда получается, что примерно с двух до четырех-пяти часов у гостюшек – при желании – времечко на кражу имелось. Тем более, в поселке в это время сосем никто не оставался, даже воротная стража. Новые ворота были гостеприимно распахнуты настежь, ведь праздник же! Праздник.
Таким образом, выходило, что злоумышленникам – или злоумышленнику – не составляло большого труда пробраться (спокойно зайти!) в поселок, взять, что нужно, и столь же спокойно выйти. А почему короны у них потом не нашли – близнята смотрели внимательно, но ничего не увидели. А потому, что спрятали корону-то, притаили до времени где-то совсем рядом. А после, как все улеглось, вернулись, преспокойно забрав добычу. Кто бы мог так сделать? А все, кроме Луговых Кулишей – они здешние места не знают. Все же остальные, особенно – Келагастовы… Вот кого в первую очередь подозревать!
Всех девок так до вечера опросить и не удалось, кто где были. Одни на лугах, сено последнее добирали, другие по ягоды в лес ушли, третьи – на дальние выпасы.
Что ж, кое от кого кое-какую информацию князю получить удалось. И довольно интересная картина вырисовывалась: у одной девы, Очены – из-за разного цвета очей так вот прозванной – дружок неожиданный высветился. Из гостей дружок, вьюнош с длинными серебристыми локонами. Девки-то его сразу заприметили – парень ликом приятный, этакий красавец.
Даже то приметили, что родинка у него у левого уха была – ма-ахонькая такая. Надо же – чего только девки у парней не заметят?
– А когда, когда он появился-то? – об этом князь уже спрашивал Гостославу. Та, конечно, не помнила, еще бы… Нашел, кого спрашивать. Подружек ее надобно было теребить, подружек.
Потеребил и их, всех… да, пожалуй, что и всех. Одной – Светозаре-Заринке – уж до чего тот парнишка понравился, что с Оченой рядком за столом сидел, аж почти что до визга… Ну, до визга, конечно, не дошло дело – дева все ж в княжьем шатре сидела, а не на гулянки-целованки пришла, однако же – томление Заринка испытывала недюжинное, видное, как говорил страшина Дормидонт Кондратьевич, «наполовину вооруженным взглядом». Это он так очки свои прозывал. Заринка же о другом думала: о смазливом, с длинными серебристыми локонами, парне. Ох, как он ей понравился, прямо за душу взял, не хуже, чем подружку-соперницу Очену.
– Славный вьюнош, славный, такой красивенький, ах, – без тени смущения, совсем по-простецки, поведала князю Заринка – девушка, между прочим, тоже вся при всем: сероглазенькая, с темными, заплетенными в толстые косы, волосами.
– Я б и на ярилках с ним бы пошла, отбила бы у Очены – то-то тетеря пока бы расчухала – да жаль вот, не заприметила парня вовремя…
А вот это уже Рада сильно заинтересовало:
– Вовремя, говоришь, не приметила? А когда приметила?
– А как он только явился, так сразу же и приметила. Да он уже к Очене пошел – она там, у дальних кусточков, стояла, где к болоту тропа. И как отрок сей с той сторонушки появился – до сих пор в толк взять не могу!
А вот это уже близко! Совсем-совсем близехонько снаряды легли. Развивать успех надо!
Впрочем, Заринка уже, кажется, все что могла, рассказала, поведала. Дальше бред девчачий слушать – зря время терять. Оченку! Оченку сюда, пред княжьи очи!
А Оченки-то и не дозвались, как не искали. Девка-то, краса разноглазая, словно в воду канула. Говорят, по ягоды в лес ходила… да потом куда-то в луга пошла. Так, бочком-бочком – и отстала. Может, медведь ее на лугу задрал? Там малинник рядом, овсы старые – медведи такие места любят.
Медведь? Хм… Если только тот, что на двух ногах и со светлыми локонами. Что же он, девку-то – того? На тот свет спровадил? Зачем? За то, что случайно что-то узнала? Может быть, так. А может – и нет. Люди этой эпохи сильно отличались от современников Родиона – иначе говорили, иначе мыслили и воспринимали окружающий мир совершенно по-другому.
Покинув шатер, Радомир заглянул на двор Истра, позвал.
– Заходи в дом, брате, – любезно пригласил юноша. – Жена рада будет и я.
Князь покачал головой:
– Позже. Скажи-ка, братец, а где у Келагастовых капище было?
Подъехав к реке, Рад и его воины – с дюжину крепких парней – спешились, отпустив лошадей пастись, и князь невольно залюбовался окружающим видом – серебряной лентой реки с черным, далеко выступающим, мысом, окруженным круглыми, поросшими голубоватым мхом, валунами. Луг с бурой травой, за ним – лесочек. Редколесье – вязы, дубки, осина. На мысу одиноко клонила к воде желтые ветви береза, видимо, очень старая – высокая, с кряжистым толстым стволом. Красивое место.
– Вот здесь, князь, – подойдя, тихо промолвил один из воинов. – Келагастовы здесь требы творили – на мысу. Велесу-богу жертвы в воду кидали, Сварожичам.
– Вижу, – внимательно смотря по сторонам, Радомир обошел березу, спустился к реке… и замер. В воде, меж валунами, что-то блеснуло… довольно-таки глубоко.
Князь быстро обернулся и махнул рукой:
– А ну-ка!
Двое парней, подбежав, живо скинули одежку, нырнули…
– Вот, княже!
Вынырнувший держал в руке найденный на дне нож. Зэковскую финку с наборной плексигласовой рукояткой.
– Осмотрите здесь все! – жестко приказал Радомир. – Каждый камень переверните, загляните под каждый куст.
Не стоило, наверное, и говорить – молодые дружинники и без того шарили вокруг со всем тщанием. Однако – впустую. Кроме финки больше ничего интересного на мысу не отыскалось, если не считать птичьих костей, монет да позеленевших от времени медных и бронзовых фибул, во множестве разбросанных у мощных корней березы. Священное дерево Келагастова рода, некогда могучего, многолюдного, а ныне – и очень быстро – сгинувшего от черной смерти.
– Княже! – крикнул один из парней из лесочка, что начинался сразу за лугом. – Браслетик нашел.
– Браслетик?
Медный, с узорочьем, девичий… ярко сиявший на солнце, вовсе не зеленый! Новый, можно сказать.
– А ну, поищите еще!
Воины проворно бросились исполнять приказание, видно было, что это дело им по душе и князь – по душе: высокий, сильный, плечистый, уверенный в себе и – самое главное – умный! Настоящий вождь, воин, с которым не пропадешь! Не то что юноша Истр, тот так… княжич. Когда еще заматереет, в силу войдет…
– Землю, землю копьями щупайте.
Минут двадцать, наверное, и прошло-то после начала поисков, когда слева, со стороны небольшого овражка, за ракитником, донесся крик.
Князь и остальные воины быстро пошли через заросли, спустились в овраг…
Оченка лежала там, как живая. Словно бы набегалась, устала да присела передохнуть, вытянув ноги и привалившись спиной к пологому склону. На голове – красно-желтый венок из кленовых листьев, на губах – светлая улыбка. Будто бы чего-то радостного ждала и так же вот радостно умерла – даже мертвые разноцветные глаза светились восторгом. А на платье, под сердцем, запеклась кровь.
– Легко ушла… – тихо сказал кто-то.
– Сволочь, – сжав кулаки, прошептал князь. – За что девчонку-то… Мирослав, Отнег, берите лошадей, скачите в селение. Пусть Истр соберет всю дружину, да быстрей.
– Будем искать Келагастовых, князь?
– Нет. Даже на болото не заедем. Гунны – вот наша цель! Домаш, Хотонег – пройдитесь по берегу. Встретите там близнецов – пусть идут сюда.
– Линя с Горшенею встретить? – уточнили парни. Рад махнул рукой:
– Их. Пора бы братовьям явиться с докладом.

Близнецы и явились – первыми, а вот дружину пришлось подождать час-другой. Радомир даже попенял спешившемуся братцу:
– Долго, долго собираетесь, копуши. Эх, Дормидонта Кондратьевича, старшины, на вас нет. Устроил бы: сорок пять секунд подъем, взлет-посадка.
Княжич смущенно опустил голову: – Дружины-то у нас толком и нет, брате. Все – смерды.
– Вот, плохо, что нет. Ничего, заживем побогаче – все будет. И дружина славная, и еще много чего. Да… – Рад скривился. – Там, в овраге, дева мертвая… наверное, видели уже. Схоронить бы по-людски. Домаш, Мирослав – займитесь.
На этот раз, однако, юные воины не торопились выполнять приказ. Стояли, мялись. Радомир даже прикрикнул:
– Э, кому стоим? Что, опухли?
– Не можно ее хоронить, княже, – упрямо склонил голову Мирослав – коренастый и крепкий юноша с круглым курносым лицом. – Она же не просто так убита. Если б Мокоши ее хотели отдать – в землю бы закопали, Велесу-водяному – в реку бы кинули, Перуну или Семарглу – сожгли. А вот Сварогу – так оставили. Зверям лесным, птицам хищным – Сварожьим посланцам. Нет, не можно ее теперь трогать – Сварога гневить.
Князь исподлобья оглядел своих. Похоже, все – даже братишка Истр – были абсолютно согласны с Мирославом. Пришлось согласиться. В вопросах языческой религии Рад, честно говоря «плавал», а его дружинники, молодые – даже совсем юные – парни, наоборот, всем этим и жили.
Нет, Радомир все же как-то пытался разобраться со всеми местными богами, но после махнул рукой. В учебнике истории были описаны совершенно конкретные боги – тот же Сварог, Мокош, Перун, Велес. Однако на самом-то деле все было далеко не так однозначно, по сути, в каждом племени имелись свои боги – свой Сварог, своя Мокош, Перун. И Сварог – или Семаргл – одного племени мог сильно отличаться от божества другого. Разнилось и почитание, и обряды, боги были локальны.
– Ладно, – подумав, угрюмо кивнул князь. – Поступайте, как знаете. Жаль девчонку…
– Жаль? – искренне удивился Истр. – Не надо ее жалеть, брате. У Очены судьба завидная! И нам с этой девицей повезло – есть теперь своя заступница у Сварожичей.
Рад посмотрел в небо:
– Ну да, ну да… Мата Хари. Отдохнули?
– Да, князь.
– Тогда – по коням и в путь.

Конных не так и много было, всего-то чуть больше дюжины, остальные – пеши. Лошадь дорого стоила, дорого и обходилась, даже неприхотливая гуннская лошадка, а других здесь и не водилось. Лошадям на зиму и овес нужен – сей, выращивай, жни, да и ячменя с пшеничкой неплохо бы к овсу добавить, иначе любой конь копыта отбросит за зиму. Берегли лошадей, ценили, пахали на быках, их и запрягали в возы, ездили. А лошадка – вот, в бою вещь незаменимая, особенно, когда надо кого-то преследовать, догонять.
Указывая путь, впереди шли-бежали разведчики – Линь да Горшеня. Оба – важные до невозможности, гордые порученным делом. За ними – всадники во главе с князем и княжичем. Радомир держался в седле уверенно, привык, да и учителя раньше еще попались хорошие, тот же гунн Миусс, вечно невозмутимый, забавно строивший речь и чем-то похожий на индейца. Где-то он теперь? Жив ли? Да-а… иных уж нет, а те далече. Умер – на охоте убит – Тужир, хороший друг, славный певун-парень; отправился на тот свет и староста Доброгаст, названый отец Рада. Сгорели в лихоманке от черной смертушки Ирман, дурачок-здоровячок Муму, старосты Межамир, Витенег, Сдислав. Да слов перечислить не хватит, земля им всем пухом… или как у язычников говорить положено? Кто-то сгинул, кого-то судьба разбросала, как Скорьку Заячьи Уши. Пришлось оставить его раненого в Галлии, не вынес бы парень переход. Выжил ли? Выходила ли его юная послушница Керновия? Из соплеменников Серый Карась с Горностом при Аттиле были. Но это не друзья – враги скорее. Перебежчики! Кого еще из друзей вспомнить? Разве что бесшабашных лохматых парней-данов, Готбольда и Раксу? Они к соседушкам готам податься хотели, к Хукбольду, Видибальду, Фрезу. Живы ли они? Чума никого не щадила.
Лохматый Линь… или Горшеня, выскочив из кустов, бросился к Радомиру.
– Впереди гунны, князь! Придержав коня, Рад поднял руку:
– Приготовьте оружие. Линь, гунны далеко?
– Я – Горшеня, княже. А гунны – рядом, во-он на том холме, на опушке.
– И много их?
– Один… Одна…
– Одна?
– Да. Женщина верхом на вороном коне. Лицо у нее злое, и меч при ней – воительница! – подросток похлопал глазами. – Мы и сами с братцем удивились. Все вокруг обшарили – нигде больше никого! Может, за холмом таятся? Или вообще ушли за реку?
– Проверьте! Всем остальным окружить холм и ждать. Истр, остаешься за старшего.
Юноша дернул поводья:
– А ты, брат?
– А я посмотрю, что там за дева на вороном коне?
– Один?!
– Но ведь и она одна, братец.

Женщина заметила Радомира еще издали, однако не отреагировала на появление князя никак. Ни один мускул не дрогнул на ее надменном скуластом лице, довольно, кстати, красивом, но то была красота разящего меча, красота окровавленной секиры, летящей беспощадно стрелы – красота смерти!
Поджарая, тонкая в талии, и – видно – очень выносливая, жилистая. Матово-смуглое лицо, черные, как смоль, волосы собраны на макушке в пучок. Миндалевидные, вытянутые к вискам, глаза, темные, как низкое, над ночной степью, небо. Изящные – выгнутыми луками – брови, надменная улыбка на тонких губах. Красивая женщина… что-то в ней такое есть… демоническое, что ли? Этакая дама треф из колоды атласных карт. А он, Рад, тогда кто? Червонный король? Или тоже – трефовый?
– Будь здрава, дева степей. Кого-то ждешь?
Дева наконец соизволила обратить внимание на князя:
– Ты – Радомир, властелин Доброгастова рода?
– Так.
– Я знаю, зачем ты явился. То, что тебе нужно, у меня. Возьми!
Повернувшись в седле, воительница вытащила из переметной сумы… украденную корону, волшебный венец бургундов! В золоте и драгоценных камнях отразилось осеннее солнце.
– Бери же! – всадница протянула князю венец.
Тот взял… не очень-то и благоговейно – корона, как корона, видали в музеях и покрасивей.
– Ее выкрали для тебя, – негромко произнес князь. – Но почему ты решила ее…
– Я не могу одна, – дева дернула шеей и вдруг неожиданно улыбнулась. – Кто взял венец, тот и должен его вернуть. Спасти всех от лютой и черной смерти.
– Вот уж, поистине, верные слова!
– Не только слова, но и помощь. Я поеду с тобой в Паннонию, князь. Я знаю, как отыскать могилу великого повелителя Аттилы.

Глава 6
Зима 454 г. Поднепровье
Кровь на снегу

Кое-где, под обрывами, уже намело сугробы, а на полях да в лесах снег лег еще неуверенно, тонко, в иных местах его и вообще не было, лишь грустно клонились к чернеющей, схваченной морозцем, земле редкие желтые травинки. Рябины в этом году уродилось много, она и сейчас еще краснела меж серых, с давно облетевшими листьями, веток, не до конца склеванная синицами да снегирями. Вкусная рябинка, подмороженная, сладкая! Сам князь не побрезговал – протянул руку с лошади, сорвал, кинул в рот горсть алых ягод.
– Вкусно, милый? – мягко засмеялась жена. Рад тоже улыбнулся:
– Хочешь?
– Наелась уже.
– Ну, как скажешь.
Молодой человек подогнал коня, нагоняя ехавший впереди обоз – сани-волокуши с дорожными припасами да шатрами. Даже дрова – и те с собою везли, так, на всякий случай – леса скоро заканчивались и до самого Данапра-реки тянулись бескрайние степи. Самый главный участок пути – вот он, здесь, самый трудный – плоско, голо, а потом, ближе к реке, утесы пойдут и нет никакой дороги. Впрочем, волокушам, собственно, никакой особой дороги и не нужно. Ориентировались по солнышку, слава Господу, с погодою пока что везло – дни стояли ровные, морозные, с солнышком. Словно ворожил кто. А может, и ворожил – Радомир не раз уже замечал, как дева-воительница Саргана, уединившись со своими гуннами, жгла костер, бросая в него какие-то непонятные корешки да травы. Колдовала, вестимо, скорее всего – на погоду да на добрый путь. Что и говорить – помогали узкоглазые гуннские боги.
Саргана. К удивлению князя, воительница неожиданно встала на сторону Хильды, настояла, чтоб взяли княгиню с собой, чего очень уж не хотелось Раду. Брать супругу в столь дальний и полный опасностей путь? Да нет же! Не стоило. Лучше уж оставалась бы здесь, в селении, под присмотром княжича-братца Истра. Истр, кстати, и не думал в поход проситься, хотя по глазам было видно – хочется, очень хочется! Поход для витязя – это и добыча, и слава, ну, а не повезет – так славная смерть, что тоже немало. Хотелось, хотелось княжичу помахать всласть мечом, но… Уже не мальчик был, входил в достойный возраст, понимал – ежели старший брат, князь, уходит, младшой – на его место встать должен. Людьми же кто-то управлять должен, тем более – в такое трудное и опасное время. Опасно было везде – по лесам да по дорожкам рыскали после развала державы Аттилы самые гнусные и дикие орды. Кого только не было – гунны, готы, гепиды, герулы, словене… Все, согнанные со своих мест волею непобедимого гуннского повелителя, ныне, утратив цель, со все возрастающей неудержимой силой предались грабежам и разврату. Если, правда, находилось, кого грабить. Выжигали целые селения, редкая деревенька в две-три хижины могла уцелеть где-нибудь на отшибе, в лесу. Но вовсе не это было самое страшное – гуннские бродячие орды несли с собой черную смерть, от которой никому не было спасения. От чумы бежали – чуму же и прихватили с собой. Гнили заживо, умирали на ходу, падая с коней в снег. Еще хорошо, что с наступлением холодов попрятались по своим норам суслики, сурки, мыши… как написано в книжке доктора Юры (а Рад ее прихватил с собой), основные носители чумного микроба.
К зиме вроде затихло все – кому не повезло, тот вымер, ну а оставшиеся… оставшиеся ждали весны, когда очнувшиеся от зимних томлений грызуны снова начнут свое черное дело. И, спрашивается, кому больше везло? Тем, кто уже умер, иль тем, кому еще только предстояло мучиться, испытав горестную безысходность смерти.
Путь был труден, тяжел, и это еще сейчас, по зиме, когда мороз сковал многичисленные речушки, озера, болота – летом здесь вообще никакого пути не было, до самой степи. Степью вот уже ехали и сейчас, и там тоже хватало своих сложностей – с дровами, с удобными для отдыха местами, с вьюгой-пургой. С теми же гуннами. Правда, сейчас путники держались куда севернее обычных гуннских путей – князь намеревался заглянуть в селение готов, то самое, где родилась Хильда. Отдохнуть, пообщаться со священником, отцом Ингравдом, укрепить дружину славными воинами Хукбольда-хевдинга, старого своего друга. Да, готские витязи сейчас были бы в самый раз! Из Доброгастова рода Радомир взял чуть больше пары дюжины человек (или полсорока, как считали словене), немного, но кого-то нужно было оставить и Истру, охотиться, защищать селение – мало ли что? Сопровождавших Саргану гуннов было в два раза меньше, им князь не очень-то доверял, строго-настрого наказав близнецам, Горшене с Линем, смотреть за степняками в оба. Хотя, Бог миловал, пока что попутчики вели себя пристойно, да их не особо и заметно-то было – держались себе на особицу, однако ж от боевых дежурств не отказывались, а, когда нужно, безропотно ехали на своих лошаденках впереди – торили дорогу. Словене, конечно, в большинстве шли пешком – откуда коней-то взять? Князю да княгинюшке раздобыли, остальных – в волокуши запрягли, вот и все. Продвигались, не шибко спеша, но и не телепались, по прикидкам Рада, километров двадцать, а то и двадцать пять в день делали, что даже для римских легионов – неплохо.
Отдохнув у готов и прихватив с собой их воинов, князь намеревался дойти до Данапра-реки и затем, от порогов, повернуть на север, так и подняться вверх по течению, по льду, до славного города Данпарстада – признанной столицы отсготов. Уж там, с попутным купеческим караваном отправиться по валашскому пути в Дакию и через нее – в Паннонию, которые формально считались римскими провинциями и подчинялись императору Валентиниану, но, по сути, давно уже управлялись сами по себе. Одним из таких «конкурсных управляющих» и был в свое время Аттила. Не так уж и давно. Где-то в тех местах, в Паннонии, грозный повелитель гуннов и обрел свое последнее пристанище на дне широкой реки, никто не знал – какой? Дуная-Данубия, Тисы, Савы? Впрочем, Саргана что-то об этом проведала и держала себя довольно уверенно, стойко перенося все трудности и тяготы пути и, кстати, ничуть не выпендриваясь, хотя, признаться, Радомир чего-то подобного опасался. Ан, нет – никаких проблем с воительницей и ее гуннами не возникало. Правда, грозная гуннская дева иногда посматривала на князя так… таак! Сверкала степными своими глазищами, черными, как непроглядный бархат южных ночей, посматривала… Как когда-то та же Катерина Олеговна, учительница, с которой Родион… Ну, то дело прошлое.
Для бывалого туриста Рада сей зимний поход тоже не представлял особой трудности – хаживали когда-то в Хибины, знаем! Как снег раскопать-вытоптать, костерок развести – все пройдено, и не раз.

Поворошив длинной палкой тлеющие угли костра, молодой человек вспомнил друзей туристов – да и как было не вспомнить? Дядю Мишу – «Валентиныча», забавную девчонку Валю, ту же Катерину Олеговну – ту еще туристку, заядлую, ребят. Как сидели вот так же, в снегу, у костра, пели под гитару песни. Митяева, Визбора, Окуджаву – их Валентиныч любил. Родион, правда, предпочел бы репертуар пожестче, типа «Наив» или хотя бы «Арию», но тоже подпевал, слушал.
Нелегко приходилась в Хибинах, особенно, когда в первый раз. И стертые в кровь ноги, и засыпанная лыжня, и злой ветер в лицо. А за плечами – тяжелый рюкзак, а впереди – перевал, и до отдыха еще о-очень и очень долго. Ничего, все равно шли. Падали, поднимались, смеялись над собой, уматывались так, что казалось, и не встанешь. А вечером, разбив палатку-шатер, все равно пели песни. Рад и сейчас затянул вполголоса ту, которую более-менее помнил:

Изгиб гитары желтый
ты обнимаешь нежно…

Даже слезы на глаза навернулись, подумалось вдруг – неужели этого никогда больше уже не будет? Палаток, воткнутых в снег лыж, тихого гитарного перебора… Чьи это воспоминания теперь? Его, Радомира… или того, Родиона, что остался в больнице с загипсованною ногой? И кто он, Рад, такой? Господи, знать бы!
– Не спишь? – выбралась из шатра Хильда. Смешная – закутанная в волчью доху, хотя и не очень-то холодно сейчас было, тем более здесь, у костра. – А, мягко, – подойдя ближе, княгинюшка бросила доху в снег, уселась, протянув к огню руки.
Радомир тут же перебрался к супруге, обнял за плечи:
– Замерзла, милая?
– Так…
– А и в правду – мягко.
– Чем на голом снегу-то сидеть!
– Так не на голом – на пенке… ну, дощечку подложил.
Волна нежности накатила на Радомира, поднялось из груди что-то доброе, домашнее, теплое. Хильда… Единственная, кто знает о нем все! Или – почти все, многое. Родная.
– Ты что так смотришь? – повернув голову, прошептала супруга. В блестящих глазах ее отразились оранжевые сполохи пламени – костер-то разгорелся, Рад подкинул полешек.
– Люблю тебя.
– Я тоже…
Жаркий поцелуй… Треск костра. И чьи-то осторожные шаги сзади. Радомир даже головы не повернул, знал – чужие здесь не ходят. Правда, все равно, любопытно было – кого это принесла нелегкая в столь поздний час? Сменившийся часовой решил погреться? Так, вроде бы не время еще. Хотя…
– Не помешаю, князь?
Саргана сбросила плащ и, не дожидаясь ответа, уселась напротив супругов.
– Тоже сон не идет? – вскинула глаза Хильда. Воительница повела плечом: – Скучно. Даже поговорить не с кем. Мои парни – дети степей, с ними не очень-то поболтаешь. А хочется!
Кто бы спорил. Вообще-то, понять деву можно – дни напролет все со своими гуннами, молчаливыми, как индейцы – слова лишнего клещами не вытащишь. Хотя не все гунны такие, далеко не все. Вот хотя бы Миусс – очень уж поболтать любит… или любил? Кто знает, где он сейчас?
– В Паннонии, верно, я и останусь, – вскинув голову, Саргана взглянула на бесчисленные россыпи звезд. – Там тоже степи. Как у нас, дома. И есть большие и богатые города, так что, если вдруг станет скучно… – не докончив фразу, воительница негромко рассмеялась.
Размякла, даже как-то роднее стала, что ли. Ни надменного взгляда, ни гонора… Просто обычная девчонка, пусть и раскосая. Степная красавица. Интересно, сколько ей лет? Наверное, где-то двадцать пять, а может, и того меньше – женщины в эти времена старились рано. Хотя – Саргана все ж не простолюдинка, а гуннская княжна. Или как там у них называется – каганша?
Хильда насадила на кончик копья горбушку, поджарила над костром, разломив, протянула кусочек гостье:
– Будешь?
– Давай… Ум-м – вкусно, – захрустев корочкой, воительница снова подняла глаза к небу. – У-у-у, сколько звезд. В степи всегда так… звездно. Одна, две, три… юкси, какси, колми… много.
Радомир вздрогнул – чего это Саргана по-фински заговорила? Хотя нет – это же гуннский. А гунны – тюрки? Или все-таки угро-финны? Кто знает. Судя по языку – финны. Кстати, венгры – будущие венгры – тоже какая-то угро-финско-тюркская смесь, даже страну их называли Хунгария – от «хунну» – гунны. Ну, плюс потом – через несколько сотен лет – и половцы-тюрки добавились. Оттого и язык такой у венгровмадьяр – непонятный и явно не европейский. А вот с финским – схож, еще бы…
– У меня муж когда-то был, – неожиданно улыбнулась Саргана. – Очень знатный человек и великий воин. Погиб на Каталаунских полях, в Галлии.
– Я помню это сражение, – тихо промолвил Рад.
Битву-то он, конечно, помнил – сам же в ней и участвовал, едва не погиб. А вот мужа Сарганы… много там гуннов было, и знатных, и простых. Германцев, конечно, куда больше. С обеих сторон.
– Второй муж тоже был богат и знатен, наполовину – ромей, нас Варимберт-херцог знакомил. Тот тоже умер, не Варимберт, – супруг. От черной смерти сгнил. А я вот, спаслась… наверное, благодаря бабке – та знатной колдуньей была, на всю степь славной. Ты что дрожишь, княгиня?
– Зябко, – Хильда поежилась, и князь заботливо прикрыл супругу краем дохи.
– Сам Эллак, сын повелителя, ко мне сватался, – прикрыв глаза, продолжала воительница – видно, приятно ей было поговорить, бывает. Особенно – в дальнем походе.
Радомир поворошил угли:
– Подбросить, что ли, дров?
– Поберег бы, путь длинный, – тихо произнесла гуннская дева… Дева? Уж лучше сказать – вдова!
– Ничего, у друзей-готов дровишками разживемся, – швырнув в огонь пару поленьев, негромко рассмеялся князь.
Воительница скривила губы:
– Все ж таки надумал заехать?
– У меня слишком мало воинов. Там и наберу. Да и людям неплохо бы отдохнуть. Поход – походом, а возвращаться домой всегда приятно.
– Домой?
– Для моей супруги там когда-то был дом. Верно, милая?
Хильда кивнула и снова зябко поежилась – да что с ней такое? Простудилась или… Нет вроде нормально все – сверкнув глазами, юная княгиня заинтересованно повернулась к Саргане:
– Что ж за Эллака не вышла? Не сладилось?
– Не захотела! Эллак – своенравный и гордый, и я – точно такая же, – похоже, что вполне искренне призналась воительница. – Что хорошего бы у нас получилось? Ничего. Тем более, вдова – все ж таки свободная женщина… а выйдешь замуж – придется подчиняться мужу, ведь так?
Князь посмотрел на супругу:
– Не больно-то она мне и подчиняется. Захотела поехать – поехала.
– И правильно сделала, – серьезно отозвалась молодая вдова. – Дело у нас слишком важное, и только вы – вместе – можете его сладить. Уж поверьте, я знаю, что говорю.
– Да мы верим, – кашлянула, прикрыв рот рукой, Хильда.
С тревогой взглянув на супругу, Радомир спросил про Варимберта. Давно уже не видал херцога, тоже интересно было бы знать – что с ним? Пройдоха тот еще, нет Аттилы, так наверняка к какому-нибудь государю прибился. Если не помер от чумы.
– Про Варимберта не ведаю, – покачала головою Саргана. – Но херцог из тех людей, что своего не упустят. Если не умер, значит, живет, и живет неплохо. К ромеям вполне мог податься – знакомых у него там хватит.
– А могила… – Хильда натянула доху на ноги. – То, что мы ищем. Ты точно знаешь, где он?
– Я знаю тех, кто знает, – уклончиво отозвалась вдова.
На том их беседа закончилась – княгинюшке вдруг захотелось спать, и князь ушел вслед за нею, обнимая супругу за плечи.
Саргана задумчиво посмотрела им вслед, усмехнулась и тоже ушла, отправилась к своим гуннам – те всегда разбивали бивуак на особицу.
Потрескивая, догорал костер. Где-то недалеко, судя по довольному рычанию и вою, загнали добычу волки. В черном холодном небе сверкал серебром молодой месяц в окружении таких же сияющих звезд.

К селению готов подъехали по замерзшей реке, весело, с гиканьем – к заклятым друзьям явились, а князь – так, еще через Хильду – к сородичам. Ничего, казалось, не изменилось в селении – тот же ров, те же стены, те же длинные дома – заснеженные, вросшие в землю, они тянулись друг против друга большими сугробами.
– Что-то не так здесь, князь! – подъехав, подозрительно скривила губы Саргана. – Ворота вон, похоже, что и не заперты.
Рад всмотрелся, насколько это было возможно. С утра поднявшийся ветер принес серые тучи, замел, забуранил поземкою да мелким – крупою – снегом.
– Ворота, как ворота – настежь же не распахнуты!
– Но и, как следует, не заперты – вон, посмотри – щель. Да и стражей не видно, ни на башнях, ни у ворот.
– Так снег же!
– Я, князь, хорошо и в снегу вижу.
Кто б сомневался… Однако что-то тут и вправду не так. Действительно, безлюдье какое-то: детишки с горки не катаются, не кричат, бабы готские у проруби не судачат, мужиков тоже не видно. Ну, мужики – те и на охоте могли быть, а вот бабы, детишки – где? И ворота…
Ехавший впереди гунн, оглянувшись на свою госпожу, спешился и потянул тяжелую створку. Та со скрипом открылась… Да-а, на засовец-то ворота не заложили. Почему? Лень было? Или тут что-то другое, гораздо более худшее?
Все в поселке словно бы вымерло – ни единой живой уши, даже собаки – и те не лаяли.
– Человек! – склонившись над небольшим сугробцем, воскликнул идущий впереди гунн.
Князь подошел ближе: труп! Замерзший, скрюченный… Похоже, он вышел из дому – во-он, распахнута дверь – да так и упал без сил.
– Проверим дом, князь?
– Проверим все дома, – Радомир махнул рукой. – Только не вздумайте трогать мертвых, даже близко к ним не подходите… если они там есть.
Они там были! Полусгнившие замерзшие трупы… целыми домами, лежали в проходах меж нарами, согнувшись, приткнулись по углам, а какая-то старая женщина лежала прямо поперек очага. Видать, готовила какое-то варево.
Нет, поселок вовсе не был безлюдным, каким показался издали. Это было селение мертвецов, город умерших.
– В том доме то же самое, князь! – подбежав, доложил кто-то из близнецов. – Одни мертвяки.
– И там – они же. Лежат… мертвее мертвого.
Все ж таки, как хорошо, что сейчас стояла зима. Можно было представить, сколь тошнотворный запах царил бы здесь летом. Да летом и микробы летали бы… наверное, если они умеют летать, что, конечно, вряд ли, но тем не менее. Да-а… хорошо, что зима.
Радомир повернул голову:
– Что, совсем никого в живых нет?
– Похоже, совсем никого, княже.
– Жа-аль…
Князь сплюнул под ноги, переступил через валявшийся у порога труп и вдруг услыхал какой-то резкий звук:
– Бам-м!
И вот – снова:
– Бам-м!!!
Колокол! Кто-то ударил в колокол. А где тут может быть колокол? Наверное, у кладбища, под горой. Вскочив на коня, Рад махнул рукой:
– Едем!
Взялись наметом, проскочив горушку, остановились у редких сосен, росших вокруг обложенного камнями кладбища с рядами могил. Отсготы вот уже сотню лет, как были христианами, с тех пор и хоронили похристиански умерших, лишь вождей, по древней традиции, сжигали, насыпав высокий курган.
– Бам-м!!!
Вот снова – колокол, на этот раз звук слышался уже совсем близко.
– Бам-м!!!
Часовенка! Небольшая, сложенная из серых бревен, она пряталась на самом краю кладбища, за черноталом и старой раскидистой ветлой. Рядом, у входа, был вкопан столб с перекладиной, на которой и висел небольшой колокол, попавший сюда бог весть какими путями. Быть может, с гуннами – с какого-нибудь разграбленного галльского или северо-италийского прихода, а может, и сами отлили – готские кузнецы славились своим искусством повсюду.
Около столба стоял высокий и худой человек в длинной сермяжной хламиде, с непокрытой головой. Стоял, что-то шептал про себя и звонил… Даже чужаков не увидел, пока Радомир, спешившись и приказав своим воинам ждать в отдалении, не подошел совсем близко:
– Здравствуй, отец Ингравд.
– Здравствуй, путник, – священник обернулся – все то же бритое лицо, разве что, куда как изможденнее, нежели во время их с князем последней встречи, а это было… ну, верно, года два назад. Сколько всего с тех пор случилось!
– Что здесь случилось, отче? Где все?
– Радомир-конунг, – наконец-то священник узнал собеседника, правда, не улыбнулся, а лишь скорбно покачал головой. – Кого ты хотел здесь найти, друг мой?
Князь пожал плечами:
– Кого-нибудь. Хукбольда-хевдинга, молодого Видибальда, Фреза… да многих.
– Иных уж нет… – благоговейно прошептав слова молитвы, отец Ингравд еще раз ударил в колокол и, обернувшись, кивнул. – Что ж, идем. Все они здесь, рядом.
– Рядом? – не сразу понял князь. Священник остановился перед свежей могилой:
– Вот – Хукбольд-хевдинг, славный молодой вождь. Он пережил многих, но все-таки умер. Вон, рядом с ним – Видибальд, Фрез… Кого еще показать тебе, конунг?
Князь невольно попятился:
– Что, все они – здесь?
– Смерть пришла почти разом. Явилась с заезжими гуннами. Они просили приюта, ехали уже из последних сил… Почти сразу и умерли. А затем стали умирать наши, – отец Ингравд горько усмехнулся. – Одного меня почему-то смерть не берет. Видать, Господь помогает.
– Да-а… жаль, что так все… жаль. Хильда будет расстроена.
– Она с тобой?
– Ждет на реке, со всеми. Мы-то надеялись здесь отдохнуть… Отдохнули.
– Да, – прищурил глаза священник, – Вам лучше уйти. Обойти далеко стороной это проклятое кемто место.
– Моя супруга… Хильда, верно, хотела бы с тобой поговорить… перекинуться словом.
– Рад буду увидеть ее.
– Я сейчас позову, съезжу…

В голубых, потемневших от горя глазах готской красавицы льдинками блестели слезы. Называется – навестила родные места. Хот, у Хильды всякого в детстве хватало: и хорошего, и плохого. Но это все-таки детство, юность ранняя, а человеческой памяти свойственно приукрашивать сей беззаботный период золотых грез. Беззаботный – конечно, относительно, тем более – в эту эпоху.
Отец Ингравд, наверное, был для будущей княгини самым близким здесь человеком.
Вдвоем они пошли в часовню – молиться. Князь не мешал, просто стоял снаружи, у входа, чувствуя, как тают на лице падающие снежинки. К полудню сменился ветер, и снег вдруг повалил хлопьями, так что о дальнейшем пути, похоже, не шло и речи. Но и здесь, в чумном поселке, оставаться было нельзя – разбили лагерь неподалеку, у березовой рощицы, на опушке.
– Милый, – выглянула на улицу Хильда. – Отче зовет тебя.
– Хорошо, – молодой человек поспешно вошел внутрь.
Супруга улыбнулась ему грустно и мягко:
– А я выйду. Слишком уж здесь тесно.
Вышла, закашлялась. Ой, не нравился Радомиру ее кашель!
– Вот! – повернувшись, священник протянул князю меч в синих, украшенных серебряными оленями, ножнах. – Это клинок Хукбольда. Возьми. Больше некому им владеть, а ты достоин.
– Доброе оружие! – вытащив меч из ножен, молодой человек невольно залюбовался полированным, с загадочно-тусклым мерцанием, лезвием, закаленным, тройной проковки, с глубоким – для облегчения и крепости – долом. – Славный Хукбольд привез его с собой из похода?
Отец Ингравд покачал головой:
– Нет. Его выковал наш старый кузнец, Гилдуин, по прозвищу Воловьи Руки. Большая сила была в руках кузнеца и большое уменье. Увы… смерть и его не пощадила. Никого! Один я… Теперь вот и буду за всех молиться, пока Господь не заберет к себе, я надеюсь.
– Славный меч… – поцеловав лезвие, прошептал Радомир.
– Хукбольд был бы рад, что его оружие обрело такого хозяина! Владей им, конунг! И не направляй на зло.
– Клянусь Христородицей и Иисусом, – убрав меч в ножны, князь вскинул глаза.
Сей неожиданный подарок пришелся сейчас как нельзя кстати. Старый-то Радомиров меч, Гром Победы, подарок братишки Истра, утонул вместе с бежевым антикварным авто. Сгинул, пропал, достался болотным духам. А тот меч, что висел сейчас на его перевязи, был обычной римской спатой. Трофейной, разумеется.
Хильда так и стояла у кладбища, ждала. Вот закашлялась, сплюнула…
Князь махнул рукой:
– Спускайся на реку, к нашим, а я гуннов дождусь – всю ли округу осмотрели?
Дожидаться долго не пришлось, впрочем, Радомир никого и не дожидался. Просто внимательно смотрел то место, где только что стояла Хильда. И заметил на снегу алые пятна – кровь!
– Ты думаешь то же, что и я, князь?
Молодой человек вздрогнул, никак не мог привыкнуть к местной дурной привычке подкрадываться вот так, незаметно. У гуннов, кстати, это в крови было.
– Да, это черная смерть, – спешившись, тихо сказала Саргана. – Но не переживай, я помогу твоей супруге.
– Поможешь? – Рад горестно скривился. – Если ей вообще здесь можно помочь.
 Воительница вскинула брови:
– Конечно, можно. Не забывай – моя бабка была колдуньей. Оставила мне кое-что. Снадобье, плесень. Вечером я сварю, а ты заставь жену выпить.
– Сделаю, как скажешь, Саргана, – прошептал князь. – И буду молить Господа… и всех остальных богов, словенских, гуннских и готских.
А что еще оставалось делать?
Наверное, Радомир был плохим христианином, раз не до конца доверял Иисусу, раз призывал на помощь жене еще и других богов – демонов. Наверное. И Хильда тоже – нерадивая христианка. Да, чтит и Богородицу и Христа, но также признает и древние языческие обычаи, иногда и не скажешь, чего в готской красавице больше – языческого или христианского. С одной стороны, с отцом Ингравдом поговорила, помолилась святой заступнице деве вполне искренне, с другой – ухайдакала в станице бандюков ножичком, хоть бы хны! Настоящие, ревностные, христиане так не поступили бы, а вот язычники – запросто. Уж для них-то человеческая жизнь – ничто! «Не убий!» – это ведь Иисуса Христа заповедь. И те двое «бычков» – да, сволочи, да, гнусные похотливцы, но ведь, как ни крути, все-таки люди. А Хильда… Хильда о них даже и не вспоминала – ну, убила, и что?
Вечером встали лагерем под обрывом, разложили костры, посидели на этот раз молча, песен не пели – не пелось что-то. Наскоро поужинали да разбрелись по шатрам – спать.
Лишь Хильда у костра осталась… на колени перед огнем встала, шептала что-то. Вернувшийся с проверки караулов князь даже и не подходил близко, встал тихонько в стороночке, благо не холодно было: тихо, безветренно, с неба снежок падал пушистый. Как раньше, в той еще жизни, под Новый год. Увы, той, другой, жизни уж нет и вряд ли когда будет. Да и черт с ней, коль уж выпала такая судьба! Хильда, была бы жива Хильда, выздоровела бы! Господи… да разве ж можно от чумы излечиться?
Рад упрямо набычился: а вот, очень даже можно – антибиотиками, и о том точно знал князь – вычитал в Юриной книжке. Стрептомицин четыре раза в сутки, еще можно тетрациклины поколоть внутримышечно, в принципе и хватит, пока сепсис не начался. А у Хильды он еще не начался – это уж Рад видел, вместе ж в шатре спали, не такой уж и горячей супруга была, да и мышечных спазмов у нее не наблюдалось. Один только кашель. И кровь. Может, и в самом деле – просто простуда? Ага… а кровь-то в мокроте – с чего? Черт… если все так плохо, тогда и он-то сам, Радомир, заразиться должен. Может, и заразился уже… и пусть… Все равно без Хильды – не жизнь, а так – бесполезное и блеклое существование.
Бисептол ничего… левомицетин…
– Господи Иисусе, прости мя, грешную, – доносилась от костра молитва. – Прости за тех, кому я сделала больно, может, обидела кого, волею иль неволею… и за тех двоих… там… прости.
Нет, стрептомицин, наверное, лучше…
Небо какое… сквозь рваные тучи – звезды. И рог месяца. Нет, вот скрылся за облаком… снова засиял. Как сияет пламя, отражается от низких небес. И шепот слышится – молитва. А еще слышно, как хрустит под ногами снег.
На этот раз предводительнице гуннов не удалось подобраться неслышно. Рад вовремя обернулся, услыхав ее легкие шаги.
– Я принесла снадобье, – Саргана держала в руках котелок. – Остыло уже. Пусть жена твоя пьет. Ты тоже выпей – так…
– Садись к костру, – махнув рукой, князь позвал жену. – Милая!
Сели все трое на ту же доху. Снадобье первым попробовал Радомир – стараясь не дышать, сделал быстрый глоток.
Да-а-а! Гадость редкостная! Едва ведь не вырвало… Князь закашлялся, и супруга со смехом стукнула его по плечу. Рад шмыгнул носом и хищно осклабился:
– А вот теперь ты, милая, пей!
– От кашля!
– И что это вы пьете?
– Наркотики… Тьфу! Не то ведь сказал, антибиотики. Типа тетрациклин, стрептомицин, бисептол…
– Ты молишься, милый? Это все – твои древние боги? А еще меня называешь нерадивой христианкой… Слышала, слышала – называл!
Радомир подал жене котелок:
– Пей!
– Фу! – потянув носом воздух, Хильда поморщилась, но все же выпила одним духом полкотелка.
– Во, молодец! – искренне обрадовался-подивился князь. – Так обычно в армии офицеры звездочки обмывают. Именно такими дозами – с граненый стакан.
– Ух-х! – в глазах юной княгинюшки выступили слезы. – Вот это варево! Помнится, мне Влекумер-навий как-то давал настойку из вареных мухоморов попробовать…
Рад хлопнул глазами:
– Когда это он тебе давал? Вот, гад-то! А ты и пила?
– Пила, – супружница лукаво опустила веки. – Любопытства ради.
– Ну и как – поддало? Хильда сбросила с себя плащ:
– Что-то жарковато стало.
– Это от снадобья, – Саргана пнула кончиком сапога угли, вызвав целый фонтан искр. – Каждый день будешь его пить, княгиня. Утром, днем, вечером, дам порошок – сама и сваришь. И так – весь путь до Данпарстада, а там еще три дня.
– И что тогда?
– Тогда не заболеешь. И кровью харкать не будешь, – воительница неожиданно улыбнулась. – У меня еще и вино с собой, ягодное, из сушеной черники. Будете?
– Конечно, будем – что еще с вином делать-то?
Песен, однако, не пели, сидели тихонько да болтали за жизнь. Перемывали косточки общим знакомым – тому же Варимберту-херцогу, его все трое неплохо знали. Улучив момент, Радомир спросил о Миуссе, старом своем дружке, гунне.
– Миусс? – Саргана задумчиво повела подбородком. – Нет, не знала такого. А кто это?
– Хороший человек.
Потом о Римской империи, по всем швам трещащей, заговорили, о том, есть будущее у Запада или нет его, только лишь на Востоке, в Византии, осталось. Эту тему воительница обсуждала с неподражаемым – и довольно неожиданным для князя – азартом. Казалось бы, откуда, что и взялось у дикой степнячки?!
– Валентиниан-цезарь – никто! – сверкая очами, не на шутку разошлась Саргана. – Зря он Евдоксию обидел, от брака ненужного уберег. Не его дело было! Не один Аттила-рэкс в свое время этим воспользовался. Гейзерих, повелитель вандалов, уже готовит свои корабли! Не удивлюсь, если он сожжет и разграбит Рим в самое ближайшее время. А все почему? Потому что нет сильной руки, жесткой власти! Простолюдины, плебс, совсем распоясались, жаждут лишь развлечений да дармовой еды. Эх, моя бы воля! Я бы могла… – воительница раскраснелась, не столько от жара костра, сколько от собственных, так вдруг откровенно высказанных мыслей. – Могла бы править великим Римом! По крайней мере, не хуже, чем Валентиниан. А что? Почему Клеопатре можно было быть царицей, а мне – нет? Я тоже – царского рода! Из рода повелителей черных степей. Застращала бы плебс, со знатью – интриговала бы. И обязательно привлекла бы на свою сторону воинов. Наказала б предателей, наградила достойных. Цицерон о подобном писал, Сенека. Ах… мечты, мечты! – воительница гулко расхохоталась.
Радомир опустил глаза, скрывая свое удивление. Нет, он и раньше уже догадывался о том, что Саргана отнюдь не проста, но вот до такого… Цицерон, Сенека! Видать, с Варимбертом-херцогом сия воинственная степная красавица некогда общалась довольно-таки близко.

В ночной тиши уютным домашним цветком горел костер. Не такой большой, как в лагере словен-гуннов, куда как меньше. Да и сидели вокруг него всего-то двое, воткнув позади, в сугроб, подбитые беличьими шкурками лыжи. На огне довольно булькало варево. Один из путников – высокий и худой малый с длинными светлыми локонами – поднялся на ноги и, подойдя к костру, помешал в котелке большой деревянной ложкой. Потом зачерпнул горячее клокочущее варево, поднес ко рту, осторожно попробовал:
– Вку-у-усно! Ты выпил уже свое снадобье, брате?
– Зачем? – лениво отозвался второй – Ты ж сам сказал – три да еще три дня пити. Так ведь говорила та гуннка?
– Так.
– Так срок тому давно уж вышел, Борич-брате!
– Ох, Гостоюшко… Как я рад, что ты жив! Никого у меня роднее нет.
– И я рад, что ты у меня есть. Брате, мы правильно сделали, что с болота сбегли?
– Думаю, да, – Борич поморщился, то ли от слишком уж горячего варева, то ли от своих мыслей.
Тесное общение приблудного парня из вымершего Келогастова рода с гуннской воительницей Сарганой вовсе не укрылось от внимательного взгляда рыжебородого вожака Гоеслава, вовсе не желавшего вмешиваться в конфликт между воинами степей и Радомиромкнязем, роду которого нынче служил. Служил – да, но без особой охоты, и больше всего желал уйти. Правда, не зимой – зиму следовало пережить на острове, там хотя бы имелись землянки.
Гоеславу не нравились ни излишняя гордость Борича и его младшего братца, ни их излишняя самостоятельность – взяли да, никому не сказав, ушли – поболтать с гуннами, тоже еще, нашли друзей. О чем говорили? Рыжебородый уже подумывал о пытках, но гунны вели себя спокойно, не нападали, даже охотились где-то далеко в стороне, в южных степях.
Тем более, страшная напасть навалилась на болотных, о чем еще не подозревал Гоеслав… но что хорошо видел Борич из рода Келагаста. Парни – и Луговые Кулиши и прочие – начали покашливать, кто-то и совсем свалился в лихорадке, правда, быстро встал на ноги, но продолжал плевать кровью. Борич знал, что это такое, лучше всех прочих, и, улучив момент, они с братом ушли, бежали, навсегда покинув болото. С собой прихватили все, что нашлось в землянке на дальней стороже: теплые полушубки, мохнатые шапки из куньих шкур, широкие, подбитые беличьим мехом, лыжи. Ну, и конечно, огниво, луки со стрелами, ножи, а вот рогатины брать не стали – слишком уж громоздкие, неудобные в дальнем пути. Тем более – зачем они? На медведя братцы ходить не собирались, а от врагов можно было отбиться и стрелами. А лучше всего – убежать.
Куда идти – об этом подумали после. Сначала сбежали – больно уж выпал удобный момент, Гоеслав как раз отправил братцев на дальнюю сторожу: выполнял данное Радомиру-князю обещание. А незадолго до этого как-то у костра Лютоня – из Луговых Кулишей – проговорился: мол, Гоеслав-де последний раз братовьев вместе отправляет, потом по отдельности службу править будут, чтоб не были слишком уж на особицу.
В этом смысле прав был вожак – сплочал своих людишек, только вот Боричу с Гостоем это не по нраву пришлось.
Вот и бежали. Не от придирок – от смерти черной. Борич все прекрасно видел, все понимал, даже как-то хотел было спросить у гуннской девы снадобье… да только не было больше девы и гуннов не было. Ушли куда-то, откочевали.
Вот братья, покинув свой пост-сторожу, думали – куда им теперь идти? Податься к Радомирову роду – нет, это было исключено, могла всплыть история с кражей, да и с Оченою, да и вообще, беглецов могли запросто выдать тому же Гоеславу. Стоило тому только попросить князя. А зачем тому ссориться с подвластными ему болотниками из-за каких-то парней? Кому оно надо?
И что было делать? Одним-то зимой в лесу не выжить – волки приберут, да и жить ведь где-то надо, не в сугробе же?
Конечно, можно было попытаться отыскать чьюнибудь брошенную охотничью заимку, Борич поначалу именно так и хотел поступить, когда беглецы, взяв круто к северу, вышли к реке. И вот там-то вдруг обнаружились следы! Всадники, лыжники, волокуши…
– От черной смерти спасаются! – тут же догадался Борич. – И мы пойдем за ними, брат. Чуть в отдалении… но не слишком далеко – чтобы зверье боялось.
Так и сделали, так и шли, по пути охотились, и очень даже удачно, ночью же разводили костер в трех-четырех перестрелах от каравана. Конечно, узнали уже и Радомира-князька, и его супругу, и даже Саргану, гуннскую воительницу-деву. Немало подивился Борич тому, что Саргана и князь нынче вместе. Корону-то для кого выкрали? Для воительницы, у князя. И что? Эти двое едут себе вместе, как ни в чем не бывало! Понятно – от смерти бегут, но – куда? И – странно – в обозе что-то не было видно ни детей, ни женщин. Просто дружина во главе с князем отправилась присматривать новое место для поселения? Тогда почему гунны с ними? Или… или это военный поход? Ну да! На готов, ведь как раз в этих местах и начинались готские земли.
– Как бы нам, брате, меж двух огней не оказаться, – подбросив в костер хворост, тихо сказал Гостой. – Не гунны, не Радомировы, так готы пошлют смертушку. Может, зря мы за ними идем?
– А куда еще нам идти, брате? – Борич с горечью отмахнулся. – Возвращаться назад – верная смерть. Идти вперед – верно, тоже. Заметил, лес редким становится. Скоро степи пойдут – вот там-то мы и замерзнем.
Гостой вскинул голову:
– Тогда остаемся здесь!
– Здесь только ноги протянуть. Что мы за целый день запромыслили? Двух куропаток? И с теми-то – повезло, помогли боги. Не-ет, – Борич упрямо набычился. – Коль уж затеяли идти – так надо идти.
– А хворост? Хвороста-то в степи нет. Замерзнем!
– Из лыж волокушу сделаем, хворосту завтра по пути наберем, сколько сможем. Потащим…
– Мы что же – лошади или быки?
– Придется быками стать, брате. Иначе – смерть!
Гостой подсел к старшему брату, прижался, обнял, заглядывая в глаза:
– Мы выдержим, брате. Обязательно выдержим. И куда-нибудь придем, ведь верно?
– Верно, Гостоюшко.
Парнишка улыбнулся, на ресницах его таяли пушистые снежинки, а в серых блестящих глазах дрожали оранжевые отблески костра:
– Хорошо, что ты у меня есть, братушко!
– И ты…
– А ты… ты нашу матушку помнишь?
– Хорошо помню, – поправив волосы, Борич посмотрел вдаль, в морозную черноту ночи. – Красивая она была, добрая… Как батюшка на охоте погиб, так ни с кем больше не жила, только с нами. А потом… потом боги ее к себе забрали, ты тогда еще совсем малышом был.
– Нет! – Гостой дернул головой. – Кое-что и я помню. Помню волосы, глаза… серые… нет, как небо.
– Все-таки серые, братец. Как и у нас с тобой.
– Нет, как небо! Ну, я же помню. Борич поднялся на ноги:
– Давай, помоги с костром, да спать. Завтра вставать рано.
– К готам пойдем? На том берегу – их селение.
– Может, и сходим. А может… Чего гадать, посмотрим, что скажут боги? Куропатка у нас еще есть… принесем ее в жертву.
Парнишка с готовность кивнул:
– Правильно, брате.
Лыжами сдвинув в сторону тлеющие угли, парни, чуть выждав, расстелили на жаркой земле кошму, приготовили и вторую – укрыться. Подбросили еще в костер хвороста – пусть будут угли, тлеют, в холодную-то ночь не раз и не два приходилось костерок перетаскивать, иначе не уснуть – холодно, мигом замерзнуть можно, не заметишь и как.
– В дом бы сейчас, – подавая брату нож, мечтательно прищурился младшенький. – К очагу теплому, чтоб дым сглаза ел и чтоб тепло-тепло, даже жарко. Вот, брат, хорошо-то!
– Ничего, погреемся еще, Гостойко, погреемся. Куропатка-то где?
– А вона!
Настроившись на самый серьезный лад – а как еще говорить с богами? – Борич, встав на колени, полоснул куропатку ножом, окропил кровью снег, бросил перья да кишки на угли, голову же пока отложил в сторону:
– Гори, гори ясно! Прими нашу жертву, ты, Сварог, и все Сварожичи, и сырая Мокошь-земля. Не дайте пропасть, сгинуть, помогите в пути…
Младший братец, опустившись на колени рядом, также шептал слова молитвы, взывая ко всем богам, которых помнил:
– Помогите, помогите, Сварожичи – светлый Даждь-бог «солнышко», звериный Велес, Перун-громовержец грозный…
Борич скосил глаза:
– Перун-то не наш бог. Никогда его Келагастовы не почитали.
– Все равно. Пусть и он помогает.
– Ладно, пусть.
Согласно кивнув, старший брат поднял со снега окровавленную голову куропатки, поцеловал благоговейно, поднес к костру и, опустив ресницы, зашептал:
– Это тебе жертва, славная Очена-дева, прими ее, пожалуйста, не побрезгуй. Знаю, тебе хорошо сейчас у Сварожичей, у Даждь-бога и Хорса Пресветлого, водишь ты хороводы с небесными девами в вечных летних лугах, средь цветов да трав пряных. Очена, милая, помоги нам, чем уж сможешь, о многом тебя не прошу, светлая дева, лишь о брате – мал он еще, жить да жить, я же… со мной же – как хочешь. Может, скоро соединюся с тобой, милая, будем вместе венки вить, песни петь – Сварога да Сварожичей славить. Очена, Очена-дева…
На глазах подростка выступили слезы, покатились по щекам, высыхая от жара мерцающих углей:
– Помнишь ли, как миловались с тобой, славная Очена?
Я никогда не забуду. Не забыть, не забыть прекрасных очей твоих. Левый глаз – синий, с зеленым блеском, как широкая река в ветреный день бывает, правый – темно-карий, как вода в ручьях, что текут из болота. А волосы твои, а губы… Ах, Очена, Очена, наверное, могли бы мы быть с тобой счастливы здесь, да увы, не вышло – Сварожичам тебе послал, отдал. Прости, не будь в обиде. И благодарность мою прими – за брата. Помогла ты тогда, Очена-дева, подействовало гуннское зелье, знаю, и ты к тому руку приложила, заступница. Коль угодно будет богам, так скоро мы с тобой свидимся и уже не расстанемся больше никогда, в лугах небесных под солнышком ласковым гулять будем, венки из ромашек вить, а не любы ромашки, так вон – колокольчики, васильки, купавницы. Очена, Очена… знаю, поможешь. И ты тоже знай – мы обязательно с тобой встретимся… Обязательно, слышишь?
Небо вдруг прочертила шальная комета, чиркнула яркой золотой полосой… или то был метеор?
– Звезда упала, – тихо промолвил Гостой. – На счастье ли?
Борич слизнул с верхней губы слезу:
– Конечно, на счастье. То дева небесная нам свой знак подает – Очена.
– Знаю, – кивнул младший братец. – Та самая, про которую ты рассказывал.
– Та самая, Гостойко. Удивительная, славная, самая-самая красивая…
– Красивей, чем даже наша матушка?
– Гм… ну, почти что такая же. Молись ей, брате, молись!
– Очена… – Гостой потрогал языком потрескавшиеся от ветра губы. – Славная небесная дева. Она только нам помогает, брате?
– Только нам. Ведь она же – наша!
Звезды с небес больше не падали, впрочем, беглецам было вполне достаточно и одной. Знак! Явный знак, знамение. И посылала его – светлая дева Очена, к которой с такой надеждой обращался сейчас Борич. И был уверен – дева поможет ему с братом во всем. Она добрая и славная, а он… Он ей ничего плохого не сделал – просто убил.
Догорал костер, светились в темноте угли. Легкий ветер гнал по ночному небу облака, на миг закрывая звезды. Юные беглецы, братцы-язычники, спали, накрывшись кошмой и тесно прижавшись друг другу. На тонких губах Борича так и застыла улыбка, застыла на всю ночь. Всю ночь ему снилась Очена.

Глава 7
Зима 454–455 гг
Среднее течение Днепра
Город смерти

Дружины Радомира и Сарганы добрались наконец до Днепра, называемого проживавшими здесь готами Данапром. Великий Филимер-конунг привел готов на эти земли. Здесь же, на Днепре, возникли готские поселения, из которых самые величайшие – Архемайр и Данпарстад – числились среди купцов городами. Архемайр еще лет сто назад был сожжен гуннами, а вот Данпарстад сохранился, и многие окрестные жители считали его своей столицей.
Многие готские витязи частью ушли с гуннами, осев в Дакии и Иллирии, часть – вестготы – проникла еще дальше, в Испанию, здешние же готы подчинялись Аттиле, до тех пор, пока тот был в добром здравии и силе. Ныне же держава мертвого повелителя стремительно разваливалась, исторгая из себя ощерившиеся мечами и копьями дружины герулов, гепидов, готов, словен… и тех же гуннов. Каждый стремился урвать себе кусок жирнее, не стало единого властелина, от Паннонии до далеких Уральских гор и дальше воцарился хаос, еще более усугубленный волнами черной смерти – легочной и бубонной чумы.

– Скоро Данпарстад, – вытянув шею, Саргана посмотрела вперед, где, уходя за излучину, терялась в тени утесов сверкающая на солнце белоснежная лента замерзшей реки. – По-готски – «Город на Большой Реке». Был там когда-нибудь, князь?
– Нет, – покачал головой Радомир. – Мы как-то всегда проскакивали южнее.
– А-а-а! По нашему, гуннскому пути, – степная воительница отрывисто хохотнула. – Увы, после гибели повелителя этот путь очень небезопасен. Я бы даже сказала – чересчур.
– Потому я и выбрал другой, – князь оглянулся на Хильду.
Раскрасневшаяся от бодрящего небольшого морозца, та ехала чуть позади… вот нагнала.
– О чем болтаете?
– О Данпарстаде, – улыбнувшись супруге, пояснил Рад. – Завтра к полудню мы уже будем в этом славном городе.
Хильда потерла ладони:
– Радостно слышать.
– Зря вы оба радуетесь, – скептически ухмыляясь, охладила супругов Саргана. – Данпарстад вовсе не такой город, какие ты, князь, видал в Галлии или в той же Паннонии. В нем нет красивых храмов с блистающими на солнце куполами и мраморными белоснежными портиками, нет широких и прямых улиц, мощенных брусчаткой, нет площадей с великолепными базиликами и статуями, ничего этого в Данпарстаде нет! Даже стены – и те деревянные. Правда, высокие, врать не буду.
Хильда забавно наморщила лоб:
– Жаль. И, тем не менее – это все-таки город. Много новых лиц, люди, встречи… Где мы там остановимся?
– Я знаю один постоялый двор, – отрывисто бросила предводительница гуннов. – Его хозяин, Афтай, человек Варимберта.
– Ничуточки тому не удивлен, – пожал плечами князь. – Верный человек херцога отыщется даже в самой гнусной дыре!
Саргана не удержалась, хмыкнула:
– Полностью с тобой согласна. Ах, херцог, херцог, где-то тебя носит по белу свету? В Константинополе, Риме или, может быть, где-нибудь в Галлии?
– Кто знает? – Радомир погладил коня по гриве. – Однако полагаю, мы сможем спокойно отдохнуть несколько дней в Данпарстаде, не так?
– Так, – опустив глаза, кивнула воительница. – Афтай – человек верный.

Верный человек Афтай оказался веселеньким коротышкой, всеми своими повадками напоминавшим жуликоватого директора овощебазы. Все время что-то переспрашивал, то и дело подзывал слуг, отправлял их куда-то, решал какие-то вопросы… В общем, развивал самую бурную деятельность. Жаль только, телефона у него не было – уж пригодился бы точно. Узкие степные глаза, белесые брови, реденькие рыжеватые волосенки – какого он был племени, этот Афтай? Гунн, гот или из словен? Никто не знал, да и он сам, верно, не помнил, хотя и ничтоже сумняшеся причислял себя к готскому роду, а какому же еще, ведь жил-то в городе готов.
Город… Пожалуй, это уж слишком громко сказано. Сей, разросшейся до немыслимых размеров, деревне куда больше подходило иное слово – городище. По размерам и населению – тысяч десять тут точно было, а то и все двадцать – Данпарстад вроде бы считался городом, однако какого-либо толкового управления – по типу римского – в нем никогда не было. Каждая улица, каждый район принадлежал какому-то одному роду, вожаки которого (либо народное собрание – тинг, либо совет старейшин – везде по-разному) правили своим районом точно так же, как если бы жили в отдельно стоящей деревне. Да так ведь и жили! Никаких главных общегородских улиц не имелось и в помине, за рыночную – центральную – площадь периодически происходили драки, переходящие в натуральные военные действия, заканчивавшиеся переходом рынка в те или иные руки. Каждую улицу, каждый вонючий переулок – канализации, естественно, тоже не было – держал в руках какой-нибудь род. И вовсе не обязательно готский, хватало и словен, и даже гуннов – народа, по голословному утверждению историков, вовсе не склонного к городской жизни. Впрочем, здешнюю жизнь можно было назвать городской лишь с большой натяжкой. Одно было хорошо – хотя промеж собой «горожане» частенько схватывались не на жизнь, а на смерть, – приезжих купцов не трогали, несмотря на всю свою дикость, прекрасно понимая, что незачем резать курочку, несущую золотые яйца. Евреи и греки уже селились здесь целыми кварталами, иудеи даже успели выстроить синагогу, еще никем не разрушенную, греки же, не отставая от своих конкурентов, спешно строили деревянную церковь. Стройка эта, кстати, располагалась как раз напротив постоялого двора Афтая, Афтая Гуннские Очи, или Афтая Жулика, как называли его иные.
Первое, что сделал сей «верный человек», это выдал гостям – точнее говоря, продал, обменяв на беличьи шкурки – плоские бронзовые фибулы с выпуклой руной, похожей на латинскую букву «V».
А может, это была никакая не руна, а и впрямь – буквица, первая, от имени Вальдинга, про прозвищу Кровавый Орел, так звали местного захребетника, крышующего квартал, где и находился постоялый двор Афтая Гуннские Очи. Кстати, и тут лучше было сказать – «дворище». Большой и крайне бестолково построенный постоялый двор Афтая занимал почти четверть квартала – какие-то запутанные переходы, заборы, амбарчики, даже скобяная лавка и кузница. Хозяйство «верный человек» херцога Варимберта вел многоотраслевое, даже – сам хвастался – и скот разводил, держал его прямо здесь, в стойлах, там же, рядом, во дворе, резвились в желтых навозных кучах свиньи. Радомир даже вспомнил прочитанную в детстве книжку про Остапа Бендера, больно уж походил на него Афтай всеми своими повадками, а его заведение вызывало сильные ассоциации с посещенной великим комбинатором дворницкой, причем в тот момент, когда там находились и новые и старые валенки дворника Тихона, пахнувшие навозом и воздуха вовсе не озонировавшие.
Даже вот здесь, в небольшой, с низенькой крышей харчевне – постоянном местопребывании Афтая, его, так сказать, офисе – пахло так, что мама, держись! Впрочем, никто, кроме Рада, не обращал на запах никакого внимания. Ну, пахнет себе дерьмом – и что? Что в этом такого-то?
– А что это за буквица? – заплатив жулику притащенными с одной из волокуш белками, поинтересовалась Хильда. – И на руну похожа, и на латынь.
– Никакая это не буквица, – важно пояснил кабатчик. – А знак! Знак нашего покровителя и заступника, славного господина Вальдинга по прозвищу Кровавый Орел.
– Ага, Кровавый Орел – понятно, – подкинув на руке фибулу, глухо хмыкнул князь. – Он, этот Вальдинг, что же – местный конунг?
– Конунг, хм… – Афтай задумался, запустил пятерню в рыжую курчавую бороду, чем-то напоминавшую бороду Кузьмы Минина, какими его любили изображать на парсунах неизвестные русские художники второй половины семнадцатого века. – Не, пожалуй, все же не конунг, не князь.
– А тогда кто? – полюбопытствовала Хильда. – Хевдинг?
– И не хевдинг… Гм, гм… да как вам сказать… Радомир вдруг хмыкнул и, подмигнув супруге, промолвил, как раз к месту вспомнив станицу: – Зато я знаю! Главарь местной администрации – вот как эта должность называется.
Ну, главарь – не главарь, а фибулы Рад с Хильдой и Сарганой взяли. Всем же остальным наказано было сидеть на постоялом дворе, носа наружу не выказывая. Даже верным близнятам, Линю с Горшенею, князь точно так же строго-настрого наказал, да еще не забыл напомнить, чтоб за хозяином – комбинатором – присматривали.
Радомир, конечно, и Хильду бы из этой вот харчевни никуда не выпустил, да та та-ак посмотрела, словно бы он ее решил живой в могиле захоронить. Правда, с другой стороны, никак нельзя было сейчас сказать наверняка, где безопаснее – внутри постоялого двора или снаружи? Что-то не производил ушлый кабатчик впечатления такого уж верного человека, каким прикидывался. Может, и вообще зря с ним связались? А тогда – где и жить-то?
А жить нужно было, стараясь поскорее разведать, выяснить о каком-нибудь подходящем купце, еще лучше – о группе купцов. Валашский путь даже в эти неспокойные времена пустовал редко: привезти ромейского вина да масла оливкового, да тканей киосских прозрачных в тот же Данпарстад, а оттуда, скажем, в Паннонию, Дакию, Норик – мед, воск для свечек, рабов, лошадок выносливых гуннских, клинки готские… Так, пару раз взад-вперед съездил да обернулся удачно – живи лет десять кум королю! Ну, пусть не десять, но года три-четыре – точно. Вот и ездили купцы, не боясь ни дьявола, ни чужих жестоких богов, ни самой черной смерти.
– Связи у меня тут есть, конечно… – Хозяин предложил (естественно, втридорога) постояльцам недурное на вкус пиво. – Много, кого знаю. Правда, пойдет ли кто в Дакию – не знаю. От Дакии до Паннонии – рукой подать, сами знаете.
– Знаем, – коротко кивнул Радомир. – Нам бы хотя бы в Дакию для начала добраться. А что, так и никто туда сейчас не ездит?
Хозяин постоялого двора махнул рукой:
– Ездят, конечно. Только нынче-то зима мягкая. Оттепели часты, распутица. Да и… купцы болезни, мора боятся. Он ведь оттуда, из римских провинций, идет. Больше скажу… – Афтай оглянулся и понизил голос. – Кое где и здесь уже болезные объявились. Сам Вальдинг грозился – узнает где кто – сожжет!
– Сожжет? – Хильда удивленно приподняла брови. – Так весь город сгорит! Он же деревянный.
– Сгорит, да, – задумчиво покивал кабатчик. – Однако второй год уже Вальдинг кого-то поджечь грозится. А все ничего – живем.

Иудейские или греческие купцы… Князь начал с греков – те возводили деревянную церковь невдалеке от постоялого двора Афтая. Молодой человек заглянул на стройку с видом любопытствующего зеваки, подивился красотой будущего храма, поцокал языком:
– Неужто такой высокий будет?
– Выше всех домов в Данпарстаде! – пригладив окладистую черную бороду, довольно подтвердил мастер. – Даже выше воротной башни. Эй, эй! – он тут же заорал на рабочих. – Ну, куда вы это бревно тащите? Не пойдет оно на венец!
– А Феодор-мастер сказал, что пойдет.
– Морду бы набить Феодору-мастеру за такие дела! Ладно, набью еще… Кстати, где этот пьяница ходит?
– В корчму пошел, водицы испити.
– Ага, водицы… Так я и знал. Как явится, пусть мне доложит.
Терпеливо дождавшись конца перепалки, Радомир снова обратился к мастеру:
– Уважаемый, а что – иконы, оклады, утварь святая – это все здесь сделают или откуда-нибудь привезут.
– Частью здесь, – строитель, зачерпнув снег, растер его меж ладонями – вымыл испачканные глиной руки. – А частью и привезут. В Святой Константинов град и посейчас караваны ходят, не по морю, вестимо – по суше. По Валашскому пути в Дакию, а там дальше – на юг.
Князь сделал удивленное лицо:
– Неужто в этакую даль тащатся? А разбойники как же?
– Охрана хорошая есть, да еще к ней Вальдинга, князька местного, людишек нанять можно.
– И что – часто караваны ходят?
– Последний на той седмице ушел.
А вот это была не очень-то хорошая новость! Рад даже вздрогнул, переспросил:
– Как последний?!
– А вот так, – пожал плечами мастер. – Как морознее стало, так и пошли, а чего тут сидеть-то? Зима нынче плохая, теплая. Данастр, говорят, еще и замерзто не весь, не во всяком месте переедешь.
– И что, гостюшки-купцы теперь тут до лета красного ждать будут?
– Кто и до лета… – Строитель задумчиво сдвинул на затылок богатую, отороченную собольим мехом, шапку. – Да никого из наших и нет уже… Разве только евреи. Чую, ты, мил человек, не зря выспрашиваешь? – чернобородый (по виду смуглый, черноглазый – чистый ромей-грек) легко перешел с готского на словенский. – Небось, в Константинов град собрался? Паломник? Или по торговым делам?
– И то, и другое, – уклончиво отозвался князь. – Как ты узнал, что я из словен?
– Вид у тебя больно гордый! Сразу ясно – человек не простой.
Радомир повел плечом, явно недовольный излишней проницательностью грека.
– Но коли тебе, милый человек, так уж надо, – понизив голос, продолжал собеседник, – так стоит евреев спросить. Они у нас тут целым кварталом живут, на особицу, ну, ты, верно, знаешь.
– Как туда пройти-то? – тут же поинтересовался князь.
Грек покачал головой:
– А никак! У них там своя стража, пускают только своих, да и Вальдингу-князьку мзду платят.
– Что ж ты мне тогда их советуешь?!
– К себе-то они не пустят, – хитровато прищурился бородач. – А вот рядом есть площадь одна – там корчмы, харчевни, да барахлишком торгуют разным… Там купцы, гости иудейские, со иноплеменниками встречаются, деловые беседы ведут. Посиди где-нибудь там, послушай, может, кто и отыщется.
– А иудеи, они часто ездят?
– Да уж, пожалуй, чаще наших. Рад вежливо наклонил голову:
– Что ж, благодарствую.
– Не стоит, – отмахнувшись, грек повернулся к рабочим, снова на них закричал, но потом, словно бы что-то вспомнив, догнал уходящего князя. – Слушай, мил человек. Ты там, на площади-то, осторожнее будь, один и не суйся – место нехорошее, шалят там… шалят!
– Разберемся с шалунами, не переживай!
Усмехнувшись, Радомир поправил висевший на перевязи меч и, плотней запахнувшись в плащ, направился на постоялый двор Афтая, где, по совету грека, прихватил с собой четырых воинов, выбрав самых дюжих парней – Отнега, Хотонега, Мирослава, Домаша. Близнецы, Линь с Горшенею, тоже просились, да вот выглядели не столь представительно и задание у них было другое – за Афтаем следить, мало ли кабатчик злое удумает?
– Возьми и меня, милый, – завидев супруга, выскочила во двор Хильда.
Однако на этот раз князь был непреклонен и жену в опасное место не взял. Просто бросил угрюмо:
– Посиди-ка ты нынче дома.
Таким тоном сказал, что Хильда, уж на что дева знатная, а язык прикусила и больше не упрашивала, лишь, немного обидевшись, скупо пожелала удачи.
Саргана со своими гуннами тоже на постоялом дворе не сидела, с утра еще отправилась на окраину, что у южных ворот – там разбили свои кибитки ее соплеменники, переживали зиму.
День выдался по-весеннему теплый, ветреный, с рваным жемчужно-бирюзовым небом и чирикающими под ногами воробьями, радующимися неожиданному теплу. За соломенными, обмазанными глиной, крышами, воровато, словно лесной тать, пряталось солнце. Иногда высовывалось, било лучом в глаз, словно кистенем, и снова скрывалось, протягивая к прохожим длинные лапы-тени.
Райончик, как и предупреждал мастеровой грек, оказался тот еще. Средних размеров площадь окружали нищие хижины и приземистые, с длинными, до самых сугробов, стрехами, харчевни самого подозрительного вида. Публика здесь ошивалась тоже такая же подозрительно убогая: торгующие разным хламом старьевщики, нищие попрошайки, мальчишки в вывернутых мехом наружу кожухах-куртках. Одного такого князь поймал за руку – тот как раз тянулся к привешенному на поясе кошелю.
– Ага! Попался!
– Пусти! – нагло ухмыльнулся воренок. Стрельнул глазами безо всякого испуга. – Отпусти, говорю, да побыстрее.
Рад скривил губы:
– Ах, быстрее? Мирослав, Отнег, разложите-ка его хотя бы вон за тем деревом да всыпьте горячих ножнами.
– Сделаем, княже.
Живо заломив наглецу руки за спину, парни с хохотом потащили его к дереву. Воренок упирался было, орал, но, тут же получив кулаком в брюхо, заскулил, заканючил:
– Пустите-е-е, дяденькии-и-и.
– Эй! Отпустили бы парня.
В принципе, Радомир чего-то такого и ждал – ну да, конечно, с чего б воренышу так вот наглеть? Конечно, имелась у него здесь заступа, «крыша», по-простому говоря. Вот и подошли – человек десять молодых обломов с палками окружили, ножички вытащили…
Князь даже и разговаривать не стал, лишь кивнул своим…
Молниями взлетели мечи. Княжий клинок, выбив дернувшийся было нож, прочертил кровавые полосы на наглых мордах двух неосторожно приблизившихся обломов.
– Ну, ладно, ладно, хватит, – один из парней, с круглым и плоским, как сковородка, лицом – как видно, старший – примирительно опустив дубину, кивнул на пойманного огольца: – До конца только его не убейте, может, пригодится еще.
Сказал и исчез. И людишки его – недоросли-недопески-гопники – исчезли, растворились, словно и не было. И не сказать, чтоб особо большая толпа вокруг собралась.
– В щель они проскользнули, – указал мечом востроглазый Домаш. – Во-он, меж заборами. Думаю, еще вернутся.
Радомир хмуро кивнул:
– Я тоже так думаю.
А за деревом, за старой кривой березой, уже разорялся растянутый прямо на снегу воренок, которого Отнег с Мирославом – парни тоже нехилые – от души охаживали ножнами по голому заду:
– А вот не воруй, гаденыш, не воруй!
– Пусти-и-и-ите!
– Ну, хватит, пожалуй, – подойдя ближе, распорядился князь. Посмотрел на огольца, усмехнулся:
– А ты – одевай штаны да катись, пока цел. И впредь думай, что делаешь.
– Я и думаю, – всхлипнув, подвергнутый справедливой экзекуции гопник проворно подпоясался, поднял слетевшую в снег шапку, стряхнул снег… Потом вдруг нагнал, забежав вперед, поклонился уже шагавшему к ближайшей корчме князю.
– Слыхал, ты, господине, иудейских гостей разыскиваешь?
О, как наказание-то действует! Куда только наглость безмерная делась? А то ведь говорят – толерантность, права человека… чтоб права такие иметь, надо человеком и быть, человеком, а не зациклившимся на «бабле» и равлекухе быдлом, как этот вот деятель.
Рад положил руку на эфес меча и, язвительно улыбнувшись, спросил:
– А откель ты это знаешь, отроче?
– Говорю ж, господине, услышал, – опасливо попятился воришка. – Вы ж всех торговцев расспрашивали, да и промеж собой говорили.
– Хороший у тебя слух, – прищурился князь. – И что? Ты что-то нам сказать хочешь? Отрок решительно сдвинул набок шапку:
– Хаим бен Заргаза – вот кто тебе, господин, нужен! В эту пору всегда идет он из низовых земель через Данпарстад – в Дакию и дальше, в Миклагард.
«Миклагард, – про себя повторил Рад, – так готы именовали Константинополь».
– Та-ак, – князь пригладил волосы – ну, не любил головные уборы, с детства еще не любил, и уж в теплые времена не надевал никогда, а сейчас как раз тепло и было – оттепель. И солнышко такое… весеннее, лукавое. – И с чего б тебе нам помогать, парень?
– Вестимо за мзду! – радостно улыбнулся гопник.
Улыбка его оказалась щербатой – не хватало одного переднего зуба, видать, где-то выбили. Свистеть, наверное, очень удобно, а еще – плеваться.
Словно подтверждая мелькнувшую у князя мысль, парень сплюнул на снег желтой тягучей слюной и, выжидательно прищурив глаза, спросил:
– Ну, так как, господине, дашь? Радомир пожал плечами:
– А ты, часом, не врешь, парень? Веры-то тебе, сам понимаешь, никакой.
– Понимаю, – согласился юнец. – Только… ты про бен Заргазу хоть у кого спросить можешь. Но только я знаю, где его отыскать – в свой квартал, к соплеменникам, не пойдет, у них там какие-то распри.
– А ты что же, торговец, чтоб знать? – недоверчиво спросил князь. Воренок снова сплюнул:
– Дружок у меня там, в слугах. Мы всегда с ним здесь вот встречаемся. Он мне кой-что продаст, я – ему.
– Понятно, – кивнул Радомир. – Скупка-продажа краденого. Полагаю – исключительно по мелочи, так?
– Та-ак, – ослабился щербатым ртом гопник. – А почему по мелочи, господине?
– Потому что, за крупную кражу тебе и дружку твоему люди купца давно б головенки оторвали!
– Ну, это если поймали бы.
– А вы что же, еще не попадались?
– Не-а! – парнишка снова растянул губы. – Так что, дать вам знать, когда караванщик объявится?
– И долго того ждать?
– Может, завтра уже. Или даже сегодня. Я вот что, думаете, зря тут кручусь? За две белки договоримся.
– А если за серебряху?
– За нашу? – юнец презрительно сплюнул. – Ну, уж нет. Кому она нужна-то?
Князь дернул плечом:
– Не за вашу. За полновесный ромейский денарий… даже за два.
– Согласен!
– А вот задатка тебе не будет, учти. Оплата – только после встречи. Да! Точно купчина этот пойдет в Дакию?
– Вот те крест! – кинув шапку в снег, истово побожился мальчишка. – Каждый год ходит. Если что, где тебя найти, господине?
– Постоялый двор Афтая Гунские Очи знаешь?
– Х-ха!
Радомир еще походил по площади, заглянул в харчевни, посидел, поболтал с завсегдатаями, довольно-таки малочисленными.
– Умирают люди, – угрюмо поведал один из кабатчиков. – Дошла и до нас черная смерть… да и не уходила. А купца Хаима бен Заргазу я знаю. Да, он как раз в это время в Миклагард ходит. Каждый год.
– И в этот раз пойдет?
– А чего ж нет-то? По зиме у ромеев наших товаров мало – выгодно можно продать. Вот бен Заргаза и ходит. Караван у него большой – до сотни саней-возов набирается, да и охрана хорошая, на воинах не экономит. Тем более, шайки, лиходеи лесные, они ведь в теплые времена промышляют, а на зиму в города подаются… вот к нам, например.
Саргану молодой человек в этот день так и не дождался, едва успел пообедать с Хильдой, как явился тот самый воришка. Шапку сняв, поклонился с порога заявил:
– Явился купец бен Заргаза! Готовь, господин, денарии.
– Сначала проводи.
– За тем и пришел, господине.

На встречу князь взял с собой дюжину воинов, причем полдюжины сопровождали его непосредственно, остальные же шли чуть позади, недалече, но и не близехонько, вроде как совершенно посторонние люди. Мало ли, кто тут бродил, прогуливался?
В городе явно царила тревога, над крышами стелился дым – где-то что-то горело, на грязных улочках и площадях собиравшиеся кучками прохожие вполголоса обсуждали, кто кого поджег, кто кому будет мстить и как это всем выйдет боком.
Князь краем уха прислушивался.
– Слыхали, Вальдинг велел своим парням поджечь греков?
– Правильно сделал! Давно пора – там полквартала в лихорадке трясется, а остальные вот-вот заболеют, помрут.
– Да у греков-то еще ничего, а что у южных ворот делается!
– Что?
– Да ничего. И нет там уже никого, окромя трупов гниющих.
– А вы дом Харнстага Старого видели? Ну, из него и смрад. Тоже, верно, вымерли все, всем родом… Похоронить бы, однако же – кому надо? Всякому своя жизнь дорога.
– Всякому… ох, что же со всеми нами будет?
– Огонь, огонь от смерти спасет! Древнее могучее пламя.
– Огонь, может, и спасет. Только вот от него самого – как спасешься?
Ветер разносил дым, сильно пахло чем-то невыносимо гнусным и сладким – горелым человеческим мясом, что ли? Рядом со строящимся храмом, у греков, горело не очень-то сильно, больше дымило, видать, там уже потушили пожар, однако над южной окраиной вздымались к самому небу грозные языки пламени – и это было опасно. Опасно для всего Данпарстада, несмотря на разделяющие жилые кварталы рвы.
В городе пахло смертью. Она стелилась над крышами едким дымом пожарищ, гнилыми инфицированными трупами выглядывала из распахнутых дверей «длинных» готских домов, смеялась веселым лаем бродячих псов, таскавших по грязным улицам окровавленные внутренности умерших. Некому было хоронить, обычно вымирал весь род, сразу. И не было власти, способной организовать сопротивление страшной болезни, как-то ее ограничить, локализовать. Не было светской власти, не было и духовной – ариане-готы не признавали какой-либо церковной организации, считалось, что священники должны лишь молиться, а не заниматься мирскими делами.

– Вот, теперь – сюда, – идущий впереди проводник обернулся, призывно махнув рукою.
Князь покачал головою – куда вел их сейчас этот ушлый парень? Хаим бен Заргаза, по всему, человек весьма богатый и уважаемый, несмотря на распри с соплеменниками. И такой человек зачем-то будет ошиваться в этих гнусных трущобах? Вот тот длинный дом с подтаявшим на крытой старой гнилой соломой снегом, желтый, словно смердящая навозная куча, – поистине, он ужасен… как и соседний, точно такой же. И вокруг какие-то заборы, развалины срубов, проулки, сквозь которые приходилось протискиваться чуть ли не боком.
– Эй, парень! Купец точно здесь?
– Не купец, нет. Мой дружок. А он уж вас к купцу выведет, клянусь Иисусом и всеми другими богами.
– Не богохульствуй! – строго прикрикнул князь.
Ох уж эти нерадивые христиане-готы. По сути – полу-язычники, в вопросах веры столь же непроходимо дремучие, как и подавляющее большинство современных россиян, озабоченных лишь деланием денег да выпендрежем перед себе подобными.
Гопник снова обернулся перед какой-то щелью да, ободряюще улыбнувшись, махнул рукой:
– Еще немного, чуть-чуть.
– Скорей бы уж, – скривившись, Радомир, пропустил перед собой пару воинов и нырнул вслед за ними в узкий проход меж двумя бревенчатыми амбарами, да зацепился плащом за гвоздь, остановился, выругался… И тут же услыхал свист! Гнусный, громкий, залихватский.
Свистели где-то впереди, рядом. Там уже и зазвенели мечи! А позади… позади – те же самые звуки.
– Мирослав, Домаш – за мною, вперед, – обнажив меч, распорядился князь. – Остальные – прикрывайте тыл.
Выскочив наконец из этой поганой щели, князь сразу же ворвался в схватку – ударил мечом одного, другого… Одного ранил, другой – отбил, отскочил, увернулся. О, эти проходимцы дрались неплохо! Человек десять – здесь, на неширокой, меж плетеными оградами, площади, и примерно столько же, наверное, сзади… Оттуда тоже доносились крики.
Ага! Вот еще трое выскочили из-за деревьев, средь них и тот самый, наглый, с плоской, как сковородка, рожей.
Князь улыбнулся: ну, гад, теперь-то я тебя достану!
Плосколицый и сам стремился в битву, размахивая над головой увесистой секирой на длинном древке. Дурачок. Таким оружием хорошо тюкать врагов по головам, внезапно выныривая из глубины строя. Или в чистом поле рубиться – раззудись плечо! А здесь… здесь – деревья, заборы, амбары…
А ну-ка!
Вывести из строя вожака – половина успеха, а может, и весь, особенно, если действуешь против такого вот сброда.
Рванувшись вперед, Рад отбил удар вражеского меча… плохого, это было хорошо слышно по звуку, так что, наверное, можно… Нужно! Здоровенный наглый детина снова махнул мечом… И на этот-то раз князь нанес встречный удар, быстрый и сильный, от которого вражий клинок просто переломился пополам да улетел в сугроб, желтый от мочи и красный – от уже пролитой крови.
Следующий удар – в грудь, под сердце, а жалеть тут некого, сами первые напали, теперь уж не обессудьте!
Оттолкнув ногой убитого, Радомир бросился вперед, к главарю, яростно размахивающему секирой.
А-а-а!!! Тот тоже увидел князя – впрочем, наверное, давно уже заметил – осклабился радостно, даже, кажется, зарычал. Самонадеянный молодой человек, однако.
В-вух-х!!!
Вот это удар, вот это замах… Ага! А их же двое! И действуют – в паре, причем довольно ловко. Главарь бьет с плеча секирой, напарник в это время прикрывает его копьем. Неплохо прикрывает – Рад попытался было достать вожака разбойников в грудину – его клинок был тут же отбит, мало того, копье ударило едва ль не в сердце, а сверху, целясь в голову, уже летела секира. Уходя из-под удара, князь быстро рванулся влево, краем глаза оценивая складывающуюся обстановку: его парни-дружинники бились, в общем, умело, всего один лежал, скорчившись, у сугроба – то ли убит, то ли ранен.
Зато вражин уже валялось – трое!
Повернуться. Использовать рельеф, солнце… то же дерево или вот, сугроб. Как можно более затруднить врагам работу в паре. Слишком уж слаженно действуют… Вот снова сверкнула перед глазами секира. Дернулось в грудь копье. Нет, на этот раз Рад не стал уклоняться, с силой отбив острие мечом, быстро сделал пару шагов… пару четко рассчитанных шагов. Раз… два…
Опять копье! Ладно… А вот секира… секира зацепилась-таки за толстую ветку… на какой-то миг. И этого мига князю вполне хватило для того, чтобы поразить чуть замешкавшего копейщика. Достаточно было дотянуться клинком до сжимавших древко копья пальцев. Вот уже и нет бойца, хоть он и жив…
А что главарь?! Главарь уже освободил свою секиру и, проворно отскочив от дерева, занес ее над головой, готовясь к удару… к последнему удару. Якобы поскользнувшись в луже дымящейся крови, Радомир предусмотрительно упал в сугроб… Ах, какой жуткой радостью вспыхнули глаза врага! Можно подумать, это вовсе и не случайная стычка, а вылазка непримиримых борцов за демократию и свободу. Нет, за свободу и демократию, так лучше сказать…
Меч! Расчет… Едва уловимое движение… оп! Рывок вперед! Вражина-то позабыл, что теперь его никто уже не защищает… вот и получил удар в брюхо. Сам же, по сути, и напоролся.
Острый клинок князя, распоров полушубок и тунику, с противным хлюпаньем вошел в тело. Сразу запахло дерьмом, кровью, вылетели наружу сизые, в бело-красной слизи, кишки – не поскользнуться бы по-настоящему!
Побледнев, главарь шайки сделал еще пару шагов, незнамо куда, и, теряя на бегу внутренности, шмякнулся мордой в желтый, испоганенный мочой, сугроб.
Радомир скривил губы: так тебе, собака, и надо! Будешь знать, как на мирных людей нападать.
Оглянувшись вокруг, улыбнулся – дружинники активно теснили гопников, половина которых уже в страхе разбежалась. Как, кстати, и тот юный уродец, проводничок, мать его…
Услыхав чьи-то голоса, князь обернулся: из щели меж заборами показались свои, дружинники. Довольные, видно, и там дело сладилось.
– Разогнали всех, княже, – вытерев окровавленный меч о снег, довольно промолвил Отнег. – Разбежались, как…
В этот момент какой-то совершенно жуткий, прямо-таки нечеловеческий вой потряс всю округу!
Откуда ни возьмись на Радомира и его воинов, крича и улюлюкая, бросилась новая банда отморозков, на этот раз куда более многочисленная – человек двадцать, а то и больше. Впереди всех, пригнувшись и размахивая секирами, бежали двое лохматых парней лет, может, шестнадцати, с широко распахнутыми от возбуждения глазами, в которых стояла столь явная жажда разрушений, крови и смерти, что князя на миг взяла оторопь… Эти двое казались вырвавшимися из самых глубин ада демонами, жутким дьявольским отродьем в кожаных, с металлическими бляшками, панцирях, надетых прямо на голове тело. Зима этим юным отморозкам, похоже, была нипочем!
– Клянусь Тором, мы сейчас порвем их в клочья! – на бегу оглянувшись, подбодрил своих сотоварищей один из парней, чуть выше другого, с веснушками, – их-то Рад успел разглядеть, пока не…
Пока не закричал что есть силы:
– Готбольд! Ракса!
– Конунг?! – занесенная юным даном Готбольдом секира по инерции опустилась, стукнувшись о клинок князя. И тут же самая радостная улыбка озарила веснушчатую физиономию парня. – Радомир-конунг, ты ли это?
– Ну, наверное, я.
Бросив оружие в снег, рыжеватый смешливый Ракса с хохотом бросился обниматься:
– Конунг! Конунг! Ты все же вернулся! Вновь идешь войной на изнеженных ромейских выскочек? Горе им, горе!
– Гм… не совсем так…
– Мы с тобой! Верно, брат?
Насколько Радомир помнил, эти двое молодых данов, приставшие к его дружине в последнем походе, вовсе не являлись братьями… хотя были из одного рода. Значит, все правильно – братья. Неистовые язычники, поклонники Одина и свирепого Тора, для этих парней человеческая жизнь не стоила вообще ничего. Ничья – что их собственная, что – чужая.
А вот князя они уважали, даже помогли столкнуть с кручи «Победу»…
– Что с вами за люди? – не убирая меча, тихо поинтересовался Рад.
Готбольд с презрением отмахнулся:
– Так, всякий сброд. Но мы – лучшие волки города, верно, парни?!
Сбродники снова закричали, завыли в ответ, кто-то даже зарычал, похоже, что Ракса.
– Идем в нашу корчму, конунг, – цыкнув на своих, с поклоном пригласил Готбольд. – Посидим, выпьем доброй браги за нашу встречу.
Князь прищурил глаза:
– Свой сбро… своих воинов вы тоже возьмете с собой?
– Какие это воины? Так… Эй, парни! Пока пошли прочь, но будьте готовы снова собраться завтра.
– Как скажешь, вождь!
Промычав нестройным хором, собравшиеся налетчики тут же и испарились, исчезнув в узком хитросплетении улиц.
Князь тоже велел дружинникам возвращаться на постоялый двор, прихватил лишь троих для престижа, не хотел выказывать недоверие парням. А те, видать по всему, были рады.
– Эх, конунг, как мы тут… как! Если б ты только знал!
– А я, похоже, убил местного вожака Вальдинга…
– Вальдинга? Вряд ли, конунг. Его средь убитых нет. О, мы…
Обоих прямо-таки распирало от желания похвастаться. Правда, один другому не перечил, но перебивали – на полуслове:
– А вот мы…
– А вот у нас…
– И тут-то мы его и прищучили…
– Долбанули секирой по башке, башка и разлетелась, словно тыква!
Как сообразил на ходу Рад, это даны рассказывали, как, случайно оказавшись в Данпарстаде, расправились с прежним вожаком одной из местных шаек, которую и возглавили сами, мгновенно выделившись своей бесшабашной воинственностью, необычайной – на грани полного безумства – храбростью и презрением к смерти. Ну, и воинским умением, конечно. Меч и кинжал, копье и топор пускали в ход, не раздумывая и ни секунды не сомневаясь – а надо ли? Короче, те еще было отморозки, впрочем, ничего другого от них князь и не ждал. А чего еще ждать от таких закоренелых язычников, для которых погибнуть в битве – единственная достойная участь. Эти юные даны и жили-то ради смерти – чужой или своей, не важно. Правда, как признался под бражку более серьезный Готбольд, Данпарстада они в последнее время побаивались:
– Слышишь, конунг, мы не хотим умереть так.
– Как – так? – князь тут же напрягся.
Готбольд поставил на стол кружку и понизил голос до шепота:
– Как умирают здесь многие. Все чаще и чаще. Целыми семьями, родами. Я не хочу, чтоб под мышками и в паху сочился гной, я не хочу лежать словно колода, метаться в бреду, чувствуя, как черные лапы смерти тащат из тебя жилы, не хочу гнить заживо, харкать кровью. Лучше уж я брошусь на вражеский меч!
– Поистине верно сказано, Готбольд-хевдинг! – радостно поддержал сородича Ракса. Этот-то парень все время улыбался, такой уж неисправимый был оптимист.
Готбольд же, несмотря на юный возраст, смотрел на жизнь более трезво:
– А я вот подумал, мой конунг, мечей-то, даже вражеских, вскоре может и не остаться! Здесь везде – незаметно и тихо – ползет смерть. Та самая, жуткая, о которой я тебе рассказал. Да ты, верно, и сам все хорошо знаешь. О, боги! О мудрый Один, о Тор… Да разве ж пустят нас в Валгаллу трясущихся, с отгнившими ногами, руками, с кровоточащими язвами? Потому, конунг, мы давно решили уйти. Ждали только подходящего случая и пока еще не знали – куда.
– А теперь – знаете?
– Теперь мы – с тобой. Ты ведь примешь нас обратно в свою дружину?
Рассмеявшись, Радомир махнул рукой:
– Ну, а куда ж вас девать, парни?
Те еще, конечно, разгильдяи. Но, с другой стороны, эти двое в бою стоят взвода. Да и нельзя сказать, чтоб молодые даны были такими уж безмозглыми, какими с первого взгляда казались. Особенно Готбольд. Что и сам осознавал и даже всячески подчеркивал, как и сейчас, когда речь зашла о купце… нет, вначале о том юном пройдохе – воришке-проводничке.
– Гангред его звать, – походя, пояснил Готбольд, – Парень так себе, пустой человечишко.
– Чего ж за него вступились?
– А как же! Это ж наш человек, пусть и никчемный. Одного из наших забидят – мы не отомстим, спустим… другого – так вскоре можно будет вообще убираться, куда подальше, никто уважать-бояться не станет. А врагов-соперников у нас здесь хватает – тот же Вальдинг. Тот еще нидинг, в открытом бою посмотрели бы, кто кого, а так… Хитрый, гнус! И воинов себе поднабрал изрядно.
– Ты хотел что-то сказать об еврейских купцах, – соглашаясь в душе со всем сказанным, напомнил князь.
Ракса дернулся, едва не разлив по столу брагу:
– Это я! Я хотел про купцов сказать…
– У-у-у, гады-то! Особенно иудеи. Жадные, хитрые, за медяху – удавятся. Ради злата живут, как нелюди. Ничего, доберемся мы скоро и до них…
– Экий ты дурень, братец, – поддев, ухмыльнулся Готбольд.
Ракса хлопнул глазами:
– Это почему я дурень?
– А потому что конунг тебя вовсе не про то спрашивает. Не про всех купцов кряду, а только про одного…
Князь подставил опустевшую кружку кабатчику:
– Да-да, про Хаима бен Заргазу, знаете ведь такого?
– Еще бы не знать, – даны быстро переглянулись, и за обоих снова ответил Готбольд: – Обломали как-то об него зубы. Чего уж, дружина у купчины сильная.
– Что, вот, с налету на бен Заргазу и напали? – с деланной ленцою прищурился Рад.
– Ну да, – парни разом вздохнули. – Опростоволосились, чего уж.
– А мальчик тот ваш, воренок, он про дружка своего у бен Заргазы врал?
Готбольд махнул рукой:
– Конечно, врал, ящерица бесхвостая. Нет у него при купце никаких дружков – рылом не вышел.
– И вы себе никакого человечка не присмотрели?
– Во! – сверкнув глазами, Готбольд яростно хлопнул в ладоши. – Помнишь, я говорил, брат, был бы, мол, сейчас с нами конунг. Уж он-то придумал бы что-нибудь этакое.
Князь скривил губы:
– Уж верно, придумал бы. Так, значит, нет человечка?
– Нет.
– Жаль… – Радомир в задумчивости опустил глаза и тотчас же вздрогнул от радостного крика бесшабашного Раксы:
– Да как же нет-то, брат?! А Рангволд?
– Рангволд? А какое ему до бен Заргазы дело?
– Бен Заргаза всегда привозит ему какой-то особый мед. Липовый или, там, гречишный. Ну, помнишь же сам, как Рангволд хвастался?
– Эй, эй, парни, – насторожившись, тут же перебил князь. – А ну-ка, давайте поподробнее – что за Рангволд такой? Чем занимается? Каким образом с бен Заргазой связан?
Рангволд из рода Эндрада Сивые Усы всю жизнь занимался тем, что, выражаясь современным языком, делал свой маленький бизнес: спекулировал всем, чем можно, пользуясь тем, что когда-то давно оказал некую услугу Хаиму бен Заргазе – тогда еще начинающему торговцу, случайно нарушившему какие-то иудейские запреты и вынужденному спешно скрываться. А случайно подвернувшийся Рангволд и помог будущему олигарху-купчине – перевез на тот берег, на мыс, не за так, конечно. Ну и потом тайно привозил к мысу припасы. Бен Заргаза охотник был тот еще, да и рыбак – никакой. А вот торговец – от Бога. Так вот и спелись. Уладив свои дела, ходил Хаим бен Заргаза со своими караванами в разные диковинные страны, а Рангволду – тоже парню весьма неглупому – привозил мед. Бортничеством многие жившие по лесам роды занимались, и словене, и готы, да ведь не всякий дикий мед вкусен, иной и горечью отдает, иной густится, засахаривается, а иной, наоборот, жидок – не всем нравится. Бен Заргаза Рангволду хороший мед привозил – высшей пробы! Настоявшийся уже, к зиме силу набравший. На такой мед в Данпарстаде немало охотников находилось. Так Рангволд и жил, можно сказать – припеваючи. Всем своим семейством, в обычном длинном доме у восточной стены.
Туда братцы даны и ворвались. Классически все обтяпали, благо хороший был режиссер – Радомир-конунг. Отморозков своих прихватив, перепрыгнули через забор – здрасьте, наше вам с кисточкой, мы Беня Крик и Котовский, оба-два в одном флаконе. Псов цепных на копье взяли, те, бедолаги, и не рыкнули. Стороже по башке обухом приложили. Еще хорошо, что обухом, может, и выживет… а может, и нет, то одни боги знают. Или – Иисус, коли сторож в него верит.
Дверь заранее притащенным бревном на раз вышибли, в дом факелы зашвырнули…
Рангволд, конечно, выслал своего человечка – что, мол, за беспредел? Чего хотите?
Чего-чего… Поговорить просто.
– Поговорить? Зачем тогда двери ломать? Хорошие были двери.
– Скажи спасибо, что усадьбу твою не сожгли.
– Спасибо.
Неглупый, неглупый попался мужик, ничуть вторжением не напуганный… видать, имелась у него хорошая «крыша»… да хоть тот же Вальдинг.
– Говорите, что надо-то?
– Слышали, медком приторговываешь? – усевшись на кинутое посреди двора бревно, вкрадчиво осведомился Рад. – Я б купил, может.
– Так завтра приходи… или лучше я сам тебе людей отправлю.
– Отправляй, – князь пожал плечами, поднялся и, так, к слову, спросил: – А что завтра-то?
– Так мед у меня завтра только будет.
– Купец бен Заргаза привезет?
– Вы и про него знаете? – Рангволд усмехнулся, покусал вислые свои усы, седые, даже скорей, синие. – Не приедет бен Заргаза в этот город. Далеко стороной, через Киев перевоз обойдет, оттуда и на Валашский шлях выйдет.
– Не приедет?
– Нет. И вы сами прекрасно знаете – почему! Посмотрите, что делается-то! – привстав, Рангволд обвел рукой округу. – Это уже не Данпарстад, это совсем другой город – город смерти! Даст бог, я и сам из него уйду…
Город смерти. Пожалуй, это было сейчас самое подходящее название для некогда многолюдной столицы остготов. Смеркалось уже, и тянувшийся по всей округе дым смешивался с непроглядной темнотой ночи. Тут и там сверкали огненными цветками пожарища, ктото жег чумных, кого-то поджигали в отместку, а кого и просто так, ну, подвернулась усадьба под горячую руку. Почти все уже горело, все… А еще и чума! И вымершие дома, целые кварталы гниющих трупов. Черная смерть и огонь. Нет, у этого города не оставалось никаких шансов.

Глава 8
Зима 455 г. Среднее течение Днепра
Караван

По ночному небу кругами ходили звезды. Они то припадали к серебристому месяцу, то отпрыгивали от него, разлетаясь мириадами сверкающих осколков, почему-то именно так казалось сейчас Гостою. Отрок проснулся от холода – сильно замерз правый бок, что и не удивительно – костер-то давно погас, лишь несколько угольков еще тлело, шаяло, сверкая красными, словно у какого-нибудь злобного оборотня, глазами. Левым боком парнишка прижимался к старшему братцу и с той стороны не чуял никакого холода. Брат, Борич, обычно спал чутко, но в этот раз сопел без задних ног, вчера, по мокрому снегу, сильно умаялся. Гостой, кстати, тоже, и уснул так же быстро, как братец, и, если бы не замерзший бок, так и провалялся бы до самого рассвета.
Откинув кошму, отрок поднялся и, справив малую нужду, принялся раздувать пламя. Наклонился, набрал в легкие побольше воздуха и изо всех сил дунул. Тут же и чихнул, наглотавшись пепла.
– Ты что не спишь? – сразу проснулся Борич. – Замерз?
– Замерз, – не оборачиваясь, младший братец кивнул и снова дунул.
– Погоди-ка, этак ты до утра не раздуешь.
Борич поднялся на ноги, схватил подстеленный на кошму плащ, им уже и принялся размахивать, раздувать пламя… вот один огненный язычок все-таки вырвался, заплясал желтеньким тощим цветочком, за ним потянулся второй, третий.
– Хворост, хворост давай! Да не так много.
Разгорелся костерок, ожил, распространяя вокруг животворящее тепло. Зяблые со сна ребята дружно протянули к огню руки, погрелись, заулыбались – вроде и сон пропал, непонятно куда, делся.
– Бориче, а давай похлебку погреем да поедим? Осталась ведь вчера еще.
– Давай. Только помни – нынче твоя очередь котелок мыть.
– Да как же моя-то?
– Твоя, твоя, не спорь.
Быстро оттаяв (на самом-то деле нынешней зимой не так-то и холодно было), задымилось, забулькало на огне вкусное варево на косточках съеденного еще позавчера зайца, заправленное мучицей да травами, прихваченными с собой в путь хозяйственным Боричем. Вкусно, конечно, но жидковато, не очень-то сытно. Впрочем, зяблым-то и такое варево сейчас в самый раз пришлось.
Прежде чем есть, братья побрызгали ложками на три стороны – Сварогу, Сварожичам… и Очене, конечно же, которую оба давно считали своей покровительницей и никогда не забывали приносить разноглазой девушке жертвы. Сами иногда не доедали, но уж пресветлую деву Очену без пищи не оставляли – то куропаточку поднесут, то заячью лапку, а то и крылышко жирного тетерева или глухаря. Как к северу – по Данпару-Днепру – повернули, по берегам леса-перелески пошли, дичи там много водилось. Иное дело, что запромыслить ее удавалось далеко не всегда. И вовсе не потому, что братцы неумелыми охотниками были, нет. Просто времени не хватало, надо ведь было постараться от Радомирова обоза не отстать. Не отстать, но и не нагнать уж слишком, вприглядку-то не идти. Конечно, понимали парни, что, скорее всего, давно уже заметили их: и костерок одинокий в ночи яркой звездочкой, и две темные – на ослепительно белой реке – фигуры.
Заметили, но не нападали, засады не устраивали, видимо, считая не такой уж и большой опасностью. Вот так и шли – гунны с Сарганой, Радомир-князь с супругой своей да дружиной, а уж позади всех – братья.
– Не слишком ярок костер-то? – облизав ложку, спросил сам себя Борич. И сам себе же ответил, вскинув голову и подозрительно посмотрев вдаль: – Не слишком. То не от костра свет, то зарево. Глянь-ка, брате, да хватит уже хворост зря жечь.
На том берегу реки, за низеньким лесом, мерцала широкая оранжевая полоса.
– Рассвет уже, – улыбнулся Гостой. – Скоро солнышко встанет.
– С той стороны, брат, солнышко-то не восходит – заходит.
– И правда… Так что же там такое? Пожар?! Борич хмуро кивнул:
– Похоже на то.
– Тогда бежать надо! – тут же вскинулся младшенький. – Скорей!
– Не спеши. Видно же, горит-то не лес – город. Хорошо, что мы с тобой туда не пошли.
– Чего ж хорошего? Спали бы сейчас в тепле, в какой-нибудь корчемке.
– Может, и так, – не сводя тревожного взгляда с пылающего буйными сполохами зарева, тихо промолвил юноша. – Но, думаю, нас бы с тобой давно уже кто-нибудь захватил да челядинами-холопами сделал. Мы ж чужаки, без роду, без племени – некому за нас заступиться, окромя себя самих. С чужим городом мы не сладим… потому тут и сидим.
Гостой воинственно сверкнул глазами и повысил голос:
– И что тут высидим? Так и дальше, таясь, за чужим караваном пойдем скитаться? Знать бы еще – куда? Куда Радомир-князь с той гуннкой идут-то? Ты вот знаешь? Может, нам там и делать нечего? Может, давно пора от них отстать, да своим умом жить?
– Чего разорался-то? – охолонул братца Борич. – Может, и пора бы нам пристанище новое отыскать. Да только где? Ты селения в степи видел?
– Нет.
– И я – не видал. А вот здесь, по берегам да лесам – селений много. Наверное, пора и нам к какому-нибудь выйти, попроситься в род.
– Примут ли?
– Вот и я про то ж мыслю. А вдруг – просто в полон возьмут, в рабство или принесут в жертву. Ладно еще – своим богам, а то ведь – чужим, страшным, – юноша поежился, не поймешь, то ли от холода, то ли от ужаса от только что нарисованной самим же картины. – Мы, брат, здесь чужие, а с чужаками, сам знаешь, что хочешь можно сделать. И лучше всего – убить.
– Что ж нам теперь – вечно скитаться?
– Думаю, место хорошее надо искать. Не такое большое и опасное, как Данпарстад, град готский… но и не малое, чтоб не один род там жил, а много. Там и мы пристанище себе найдем, не последними людьми будем.
Гостой с сомнением качнул головой:
– Что-то никак не пойму тебя, брате. Чего мыслишь-то? То пристанем к кому-нибудь, то погодим, опасно. В лесу-то тоже не больно весело – не замерзнем, так волки сожрут или тати лесные нападут, убьют, ограбят.
– Да что с нас брать-то? Убить – да, могут, но вот грабить – никакого для татей толку.
– Вот, благодарствую, брат, утешил!
Братья так и не уснули уже до утра, все смотрели на зарево, а как рассвело, затушили костер да пошли ближе к реке. Где-то чуть в отдалении, на излучине, вдруг услыхали чьи-то громкие крики.
– Кажись, тонет кто-то? Верно, угодил в полынью.
Переглянувшись, парни схватили лыжи и бросились вниз, к реке, над которой клубились разносимые ветром клочья черного, противно пахнущего гарью, дыма. Горел, горел Данпарстад, гордая столица готов! Может, именно оттуда угодившие в полынью люди и спасались. Ишь, барахтались: сани, лошадиная голова, какой-то черноголовый мужик… нет, вроде – двое. И вокруг – никого! Только черная вода да зловеще сверкающие на солнце осколки льда.
– Держись, человече!
Пока братья бежали, один из утопающих уже ушел на дно, остался лишь черноголовый… Суетливо размахивая руками, он пытался выползти на лед, да тот обламывался, резал ладони до крови острыми своими краями.
– Перун, Перун, помоги, боже! – поднимая морозные брызги, громко орал попавший в нешуточный переплет мужик.
Не того бога молил, куда лучше б Велеса. Тот, может, и помог бы – все ж таки водяной, а так… Перунгромовержец нынче, по зиме, далеко, молниями не бьет, не грохочет. Поди, докричись его. А Велес – он, может, вот тут, под водой, рядом.
– Держи-и-и-ись! – с разбегу упав на лед ничком, чтоб не провалиться, братья один за другим подползли к полынье, бросили утопающему лыжи…
Тот, завидев нежданную подмогу, принялся барахтаться с удвоенной силой и вот, наконец, уцепился-таки за протянутую Боричем палку. Подтянулся, выполз брюхом на лыжу… лед снова затрещал, выгнулся.
– Тише ты, тише, – закричал Борич. – Так вот, на лыжине, и ползи. Да не спеши же!
На миг затихнув, утопавший осторожно продвинулся на вершок… еще на один… на локоть… на два…
Братья старательно тянули его за палку.
– Немного уж осталось, терпи, – приговаривал сквозь зубы Гостой. – Руками не вороши, и встать не пытайся… Оп! Теперь – можно.
Ощутив наконец под собой надежную твердь, спасенный поднялся на ноги и перевел дух:
– Ну, парни! Век за вас всех богов молить буду.
– Ла-адно. Давай-ка лучше костер разведем… Или лучше пойдем к нашему, здесь недалече. Тебя как человече, звать-то?
– Арним, – «человече» неожиданно приосанился. – Арним из Данпарстада!
Братья скептически переглянулись:
– Это не твой город горит?
– Бывали в нем пожары и похлеще.
Спасенный оказался тощим и сутулым парнем, выглядевшим чуть старше Борича, с длинными спутанными волосами цвета воронова крыла, с черными же усиками и небольшой бородкой. В левом ухе парня поблескивала крупная золотая серьга, на обеих руках серебрились браслеты. Одежда тоже была под стать – длинная темно-зеленого цвета туника из тонкой дорогой шерсти, теплый овчинный кожушок мехом наружу, на ногах – мягкие кожаные сапожки.
Еще раз поблагодарив спасителей, Арним внимательно посмотрел вдаль.
– Идем, идем, – Борич хлопнул его по плечу. – Погреемся у костерка, а то совсем тут замерзнем. Мы ведь тоже водицы схватили.
– Костерок – это хорошо, – Арним говорил, как все жители Данпарстада, мешая словенскую речь с готской. – Только, похоже, он мне может и не понадобиться.
– Странные речи ведешь, – покачав головой, Борич присмотрелся и закусил губу, увидев несущихся по льду реки всадников. – А ну-ка, брате, пойдем отсюда.
– Не бойтесь, – дрожа от холода, успокоил спасенный. – Это мои добрый друзья. Они щедро отблагодарят вас. Чего вы хотите? Золота? Серебра? Или, может быть, доброе оружие, богатая одежда?
– Одежда бы теплая не помешала, – радостно закивал Гостой. – А ты, я вижу, не из простых, парень.
Всадники меж тем приблизились – десяток дюжих молодцов на сытых выносливых конях, все оружны – мечи на перевязях, секиры, копья. Подбитые куньим мехом плащи, беличьи шапки, а на том, что скакал впереди – целый малахай. Судя по виду – готы… или словене, но не гунны, уж точно.
– Ты что-то задержался, Арним, – осадив коня, язвительно бросил тот, что в малахае, с вытянутым каким-то лошадиным лицом и светлой, заплетенной в две куцые косички, бородкою, торчавшей, словно спиленные у бодливой коровы рога. – Благородный Вальдинг ждать не будет.
– Я спешил! – спасенный принялся суетливо кланяться, залебезил, похоже, уже не обращая никакого внимания на невысохшую свою одежду, уже начавшую покрываться хрупкой ледяной корочкой льда. – Я спешил, клянусь Воданом и посохом святого Лаврентия. – Если б не эта проклятая полынья…
– Что? Видали, парни, он еще и оправдывается! Или… ты хочешь сказать, что тот, кого ты нам вез, утонул? Арним совсем ссутулился и снова задрожал, как видно, не от холода – от страха.
Остальные всадники уже обступили спасенного и его спасителей и гарцевали вокруг, нехорошо посматривая на всю троицу.
– Никакие они ему не друзья, – взяв брата за руку, с тревогою прошептал Гостой.
Борич запоздало дернулся… нет, не убежишь! Не успели.
– Может, ты специально подстроил все это дело. Полынью и все прочее. Просто не хочешь отдавать долг!
– Клянусь тебе, благороднейший Вульфар, всеми богами…
– Помолчи… – потеребив «рогатую» бороденку, Вульфар со смехом оглянулся на своих воинов. – Помните, как наш друг Арним проиграл в кости своего самого лучшего раба, медника?
– Да-да, я ведь и вез вам медника, но он, увы, утонул, а я вот – выбрался с помощью богов и вот этих славный парней…
Вульфар прищурился и нетерпеливо махнул плетью:
– Думаю, вместо медника мы привезем торговцу тебя!
– Торговцу? – Арним непонимающе хлопнул глазами.
– Ну да, – кивнул «благороднейший Вульфар». – Славный Вальдинг, наш господин, намеревался отдать этого медника мне, а я – выгодно продать его известному тебе купцу Хаиму бен Заргазе, который стоит сейчас с караваном у Киева перевоза. Твой медник – это мой раб! И, раз ты говоришь, что он утонул… сам же его и заменишь! То-то удивится купец, верно, парни?
Воины гулко захохотали.
– Так что собирайся, друже Арним, в рабство. Не все тебе в торговых прихлебателях быть! Тем более и Данпарстад горит… покуда еще снова отстроится.
Взмолясь, спасенный бухнулся на колени:
– Возьмите все! Вот эти браслеты, кольца…
– Возьмем, не сомневайся.
– И… и еще… вот этих парней! – Арним неожиданно указал на своих недавних спасителей. – Да-да, берите их вместо утонувшего медника! Думаю, бен Заргаза не откажется получить вместо одного невольника двух.
Что такое они говорят? Борич схватился за нож… Но всадники уже взяли их с братом в копья.
– Вяжите их, – вяло махнул рукой Вульфар. – Но помни, дружище Арним – за хорошего, обещанного тобою, медника мы бы выручили гораздо больше, чем за этих двух бродяг, которых, вообще-то, могли взять и сами.
– Так ведь это я… я их вам отдаю!
– А мы отдаем тебе солнце! Владей… не за так, конечно.
Прямо с коней всадники навалились на отроков, выбили ножи, проворно скрутили руки – умелы, ох, умелы, ловки – видать, частенько приходилось вот так вот ловить, захватывать в неволю ни в чем не повинных людей.
А это Арним… Ну и гадина! И дернуло же его спасти.
– Вы не думайте, эти двое – тоже мои невольники, – ухватившись за стремя Вульфара, принялся врать Арним. – У меня и закладная на них есть, четырьмя свидетелями, по нашим готским законам, подписанная.
– Знаем мы твоих свидетелей, – обернулся в седле рогатобородый хевдинг. – Не забывай – ты все равно мне должен! А ну, ребята, вперед! Подгоняйте коней, да не потеряйте в пути этих – уже к вечеру нам надо добраться до Киева перевоза. Морозит – купец бен Заргаза не будет ждать долго.

Князь придержал коня, поджидая задержавшуюся на спуске супругу. Искристое солнышко било в глаза, отбрасывая на снег длинные тени, вовсе не черные, а разноцветные, в зависимости от того, что или кто эту тень отбрасывал и что в ней отражалось. Вон, под обрывом, на льду – тени глубоко-синие, от неба, на санном следу – голубые, щедро разбавленные ясным морозным деньком, солнцем, под копытами коня – малиновые, от алых да красных плащей с голубым снегом смешанные, а вот вдали, у самого горизонта – изумрудно-зеленые – то тени от елок да сосен падали.
– Ты что так смотришь, милый? – с любопытством спросила княгинюшка.
– Тенями любуюсь, – с улыбкой отозвался Радомир.
Сегодня, в этот солнечный погожий денек, и настроение у всех было соответствующее – не так, как в недоброй памяти Данпарстаде, наверное, уже сгоревшем, если и не полностью, так большей своей частью. Туда ему и дорога, поганому городищу, прямо-таки разившему смертью. Теперь уж очистительный огонь, несомненный посланец богов, сделает свое дело, спасет оставшихся в живых от чумы, кто сможет, тот выживет – кому Бог даст, ну а кто – нет, знать, у того судьба такая. Постоит выгоревший город-пепелище зиму, весну, а летом, глядь, и опять люди на старое место потянутся. Те, конечно, кому Господь судил выжить. Господь… Или – боги, как принялась рассуждать подъехавшая поболтать Саргана.
– Ничего не меняется в мире испокон веков, – пустив коня рядом с Радом и Хильдою, глубокомысленно заявила воительница. – Все когда-то уже было, все есть, и все еще будет. Все повторится! Умершие возродятся в телах своих внуков и правнуков и будут жить точно так же, как жили их предки.
– Ты так считаешь, потому что ты язычница, – лениво заспорил князь. – Но ведь все не так – все течет, все меняется. Недаром сказано – в одну реку нельзя войти дважды.
– Это Гераклит сказал! – Саргана неожиданно засмеялась. – А Гераклит был язычник, в те времена об Иисусе Христе никто ничего и не слышал.
Рад не знал, что и ответить. Сделала его эта степная краса, уела! Ишь ты – Гераклит… Вряд ли хоть кто-нибудь из прежних Радькиных друзей – с той далекой эпохи – что-нибудь слышал про Гераклита. А если и слышал, то так – краем уха, учительница в школе долдонила, уныло пересказывая учебник.
А вот эта степная воительница – знала! И рассуждала. И говорила – метко, не в бровь, а в глаз, без всяких там убого подростковых «как бы», «типа», «короче».
Да-а-а… с Варимбертом-херцогом Саргана, вне всяких сомнений, общалась долго и весьма продуктивно, только что латинскими пословицами по поводу и без повода не сыпала – водился за херцогом такой грешок.
Саргана… Чем дальше они ехали вместе, тем большую симпатию испытывал Рад к этой степной вдовице – женщине красивой, волевой, умной и, как ему почему-то казалось, несчастной. Хотя именно такого типа дамочки – волевые, красивые, умные – и выводились в женских романах как так называемые стервы, то есть женщины, цинично использующие мужчин – и не только мужчин – в своих корыстных целях. Была ли стервой Саргана? Чисто по внешности и повадкам – да. Однако в душе – вряд ли. Их ведь на самом деле и не бывает, стерв-то, читательницы ищут в называемых этим словом образах лишь то, чего так не хватает им самим. Боятся начальства – а вот вам, стерва сама начальница (или глава «своей фирмы»), и все перед нею – на цырлах. Нет любви, и муж – горький пьяница? Так вот вам, пожалуйста, «высшего сорта» мужчины – под ноги истинной стерве так и валятся! Выписаны обычно халтурно, плакатно, без особой фантазии – все, как на подбор красавцы-блондины (или брюнеты жгучие, впрочем, брюнеты – это сейчас не актуально), в дорогих костюмах, на автомобильчиках недешевых, все невообразимо галантны – даже пакостники-злодеи, все, как специально, имеют какую-нибудь романтическую профессию либо денег – выше крыши. И все-все – до единого – в стерву влюблены, а она на них взирает холодно-холодно, как на букашек. А уж если полюбит, так только Его, Одного, Единственного, и вот тогда уж… Тогда настоящая жизнь начнется. Мужики, впрочем, от неудовлетворенных жизнью женщин отличаются мало – только тем не любовь-морковь, им мордобой подавай, приключения разные, игрушки-стрелялки-бродилки, чтоб сердечко – бум! бум! – чтоб приятно в левом боку свербило… ну, или где-нибудь там еще. Чего кому в жизни не хватает, того тому и подай! Да и – нате! Рад знал таких много – сидят, скулят в офисах, мол, скучно, а сами, в лучшем случае, в какую-нибудь дурацкую «все включено» Турцию подадутся брюхо на песке греть, а то на диване-то не належались! Или купят столь же глупый галопом по Европам «тур», с мельтешением стран-городов-отелей, с нудным экскурсоводным бормотанием – в одно ухо влетело, в другое вылетело, потом сидят, коллегам-соседям хвастают, в зубах ковыряясь с ленцою – вот, прокатился вчера в Париж. Мне не понравилось – скука-с! Ага, не понравилось… А чем может понравиться тот же Париж, ежели человек Клода Моне от Ван Гога не отличает, Третью республику со Второй империей путает, Наполеона Третьего – с Бонапартом, а Великую Французскую революцию с Парижской Коммуной за одно и то же держит. А Модильяни вообще считает элитным итальянским авто. Ну, что-то там типа «Феррари». Вы хотя бы путеводитель почитали, прежде чем ехать куда-нибудь – так ведь лень! Экскурсовод ведь «оплочен», вот пущай и трендит – посмотрите налево, посмотрите направо… ай, проехали. Так и вся жизнь мимо проскочит. Нет, определенно, Саргана была не из таких – мимо нее проскочить невозможно было, в то же время и стервой она не была, хотя и держала себя соответствующе. Вообще-то, стерв как вполне определенного (правда, не очень-то конкретного) женского типа в жизни вообще нет. Радомиру они как-то не повстречались, как и любому мужчине, в общем-то. Нет их, не водятся! Другое дело, что иные женщины себя, как стервы, ведут, опять же – по каким-то своим надобностям.
Вот, как Саргана со своими гуннами – боялись они ее страшно, это было видно с первого взгляда. Впрочем, у недостаточно развитых народов, как у маленьких, начальной школы, детей – уважение и страх часто означают одно и то же. И все-таки… гуннская воительница ведь заботилась о своих воинах, как… как тот же старшина Дормидонт Кондратьевич – о новобранцах. Хороший был старшина – строгий, но справедливый. И всегда своего добивался. Как вот и Радомир – на усадьбе Рангволда. Собственно, незачем было на усадьбу врываться, как присоветовали даны – нечего было этих мальчишек и слушать! Да уж ладно, на радостях от встречи так вышло. А Рангволд, скорее всего, о путях купца бен Заргазы и сам бы рассказал – что, великая тайна, что ли? Так что зря ломились.
Хотя, это с точки цивилизованного и гуманно-толерантного человека – зря, а по здешним меркам, уж никак нельзя было поступить по-другому. Если есть два пути решения проблемы – мирный и боевой, всегда нужно предпочесть последний. Иначе и уважать не будут, мало того – обвинят в трусости, а это уж совсем гиблое дело. Доброе-то имя потерять легко, а вот восстанавливать его потом – долго. Так что, не так уж и не правы оказались даны, когда склонили князя к силовым методам. Правы! Со всех сторон правы!

Купец Хаим бен Заргаза оказался высоким весьма представительным мужчиной лет сорока пяти. С седой, аккуратно подстриженной бородкой и длинными локонами, в длинной шерстяной тунике и зеленом галльском плаще – сагуме, подбитом волчьим мехом и застегнутом на груди золотой фибулой в виде какого-то сказочного зверя, бен Заргаза больше напоминал военного вождя, нежели торговца, тем более, что на широком поясе его висел изрядных размеров кинжал, похожий на римский гладиус. Темные глаза купца смотрели на всех недоверчиво и строго. Как и всякий богатый человек, сколотивший состояние благодаря собственному уму и энергии, бен Заргаза не слишком-то доверял людям, тем более – чужакам, которых и видел-то в первый раз… или… Все же не в первый?
Да, Саргана поздоровалась с торговцем точно так же, как и Радомир, как и Хильда – вежливо, как и принято с совершенно незнакомым человеком… Но все же, все же в глазах купца промелькнуло что-то этакое… то ли изумление, то ли что-то еще… узнавание, что ли.
– Много слышала о тебе, славный бен Заргаза, – склонив голову, как-то поспешно произнесла воительница, словно бы опасалась, что торговец сейчас вдруг и сам заговорит с нею, как со старой знакомой. – И вот, наконец вижу воочию.
– Некто по имени Рангволд рассказал нам о тебе, – пояснил князь, видя промелькнувшую в глазах купца некую задумчивость, которую вполне можно было бы истолковать как нежелание брать попутчиков – подозрительных чужаков, о которых никто ничего не знает. В этом плане вполне годилась и ссылка на Рангволда – хоть кто-то знакомый! – пусть даже тот по своему весу в обществе и близко не стоял рядом с Хаимом бен Заргаза. Что поделать, лучше никого не имелось, ну, не на откровенного бандита Вальдинга же ссылаться… хотя, в принципе, можно и на него.
– Вряд ли я смогу взять вас с собой, уважаемые, – бросив взгляд на сопровождавших князя воинов, почмокал губами купец. – Видите ли, сие не в моих правилах. Я вас не знаю, и нет никого, кто мог бы за вас поручиться. Рангволд слишком уж для того мелковат.
– Твой старый клиент Варимберт-херцог охотно поручился бы за нас, – Саргана снова вмешалась, причем таким тоном, словно была на сто процентов уверена в том, что торговец им не откажет.
– Варимберт-херцог? – переспросил торговец. – Вы что же, его знаете? Рад улыбнулся:
– Это наш добрый знакомый, даже можно сказать – старый друг.
– Вот даже так? – все еще не верил купец (или специально показывал, что не верит). – Вы не ошибаетесь?
– Да нет. Хотя… – Радомир поправил на голове шапку и, глядя прямо в глаза торговца, произнес: – Er-rare humanum est! – несомненно, именно так выразился бы в данном случае мой друг херцог.
Бен Заргаза скривил губы… похоже, сия гримаса у него означала улыбку:
– Человеку свойственно ошибаться. Да, Варимберт-херцог всегда щеголял латынью, вставляя римские пословицы… большей частью даже не к месту. Ну, тем не менее – ученый человек, несмотря на то, что варвар. Вы хотите пройти с моим караваном до Константинополя?
Князь покачал головой:
– О, нет. Вообще-то нам нужно в Паннонию.
– В Дакии я поверну. В Мезию, и дальше – во Фракию, а уж через нее – в Константинополь.
– Вот мы и добрались бы с вами до Дакии, – охотно поддакнула воительница. – Больше нам от вас ничего не надо.
– Пошли бы и сами, – честно признался Рад. – Да людей у нас маловато. Зачем зря рисковать, коли и вы в ту же сторону двигаетесь? Твои воины, уважаемый бен Заргаза, плюс наши – да нам не страшен и сам дьявол!
Торговец взглянул на него с изумлением:
– Ты что же, любезнейший, христианин?
– Ну да! А как же! Верую в Иисуса Христа, сына Божия, и в Христородицу, и в Святого Отца, и в Святого Духа. А почему б мне не быть христианином?
– Но… ты же представился как вождь склавинов!
– А что, среди склавинов-словен не может быть добрых христиан?
– Да может, – купец явно смутился. – Просто как-то все это не очень привычно. Ладно… – он снова бросил быстрый взгляд на Саргану (ну, точно – узнал! Спросить степнячку? Если только чуть позже…). – Пусть твои воины, князь, во время пути несут службу вместе с моими – мне кажется, так будет справедливо.
– Ну, конечно же!
– Тогда извольте – укажу вам место в обозе. Вы – конны?
– Отчасти – да, – Радомир оглянулся и посмотрел на своих воинов. – У нас также имеются и волокуши, и шатры, и всякий дорожный припас.
Саргана тряхнула головой:
– Мои – все всадники.
– Ну, с гуннами-то понятно… – приняв решение, бен Заргаза даже вроде как подобрел. – Если возникнут вопросы – прошу, не стесняйтесь.
– Вопросы? – князь на секунду задумался и спросил:. – Почему ты, любезнейший, не заглянул на этот раз в Данпарстад?
Спросил просто так – проверить собственные предположения, мысли.
– Мор, – коротко отозвался купец. – Черная смерть. Полагаю, весь город за зиму вымрет. А, кроме того, еще и орды гепидов, герулов, да тех же гуннов, лишившихся своего повелителя.
– Abyssus abyssum invocat, – не преминул заметить молодой человек.
Бен Заргаза усмехнулся:
– Все верно, беда не приходит одна – бездна призывает бездну. Кстати, нынче вам повезло, вовремя явились – некий господин Кий, хозяин местного перевоза, любезно разрешил воспользоваться его баней. Это, конечно, не римские термы, но, если есть такое желание – можете воспользоваться.
– А когда мы двинемся в путь?
– Завтра с утра, – купец неожиданно зевнул, прикрывая рот тонкой, с длинными, щедро унизанными драгоценными перстнями пальцами, рукою. – Так что у вас есть еще время. Как будет готова баня, я при шлю гонца… Да, а твоя красавица жена, князь Радомир, да и ты, госпожа Саргана, обе вы можете взглянуть на мой товар – речной жемчуг, собольи шапки, чудесная женская обувь из тонкой кожи. Если желаете – я подошлю человечка.
Купец он и есть купец – поблагодарив, усмехнулся Рад. Кто о чем, а вшивый – о бане. В смысле, торговец – о продажах и прибыли.
Отъехав, князь велел разбивать шатры в указанном купцом месте – на вытянутом в длину островке, поросшем орешником и редколесьем. Там же размещали и лошадей, туда же явился присланный торговцем воин, судя по длинному, с украшенной золоченой резьбой рукояткой, мечу – по крайней мере, десятник. Или вообще – сам начальник караванной стражи. Осанистый, дородный, под стать купцу, только на десяток лет моложе, и борода – окладистая, черная, без всяких серебристо-седых проблесков. Был он, похоже, гот или из гепидов, герулов – этих тут тоже хватало. Уладив с главным стражем дела, Радомир сговорил жену на прогулку – местность, мол, больно красивая.
Выглянув из шатра, Хильда пожала плечами:
– Местность, как местность – обычная. Река, правда, шире, чем у нас, да и бережок напротив – круче. Ишь, утесы-то…
Князь приобнял супругу за талию:
– Ну, пошли, пошли, прогуляемся. Купец товарец обещал показать.
– Он человека пришлет…
– Ну и баня скоро. Во-он, не она топится?
Радомир показал на группу домишек близ самой реки на том берег Данапра, что на древнем языке значило – Глубокая река.
– В соседнем селении тоже дымы идут, – приложив руку ко лбу, Хильда всмотрелась вдаль. – Зима. Хоть и не очень-то морозно, а топить-то все равно надо. Без печи-очага – смерть, еще куда хуже, чем черная!
Кстати о смерти. О чуме. Данное Сарганой зелье свое дело все ж таки сделало – Хильда перестала харкать кровью и, вообще, чувствовала себя очень даже неплохо, вот только иногда еще покашливала – так это и от простуды может. Ну, простуда – не чума – ее и в бане выгнать-выпарить можно.
Один поселок – домов пять-семь – виднелся прямо напротив островка, второй – ниже по реке, километрах в трех, и третий – тот угадывался по дымам – примерно столько же вверх, за лесом. Три поселка составляли гнездо, вервь, общину, расстояние меж ними (сородичами, а в нынешние неспокойные времена все чаще и просто – соседями) редко превышало пять-шесть километров: вроде и не совсем рядом, луга, затоны, выпасы делить не надо, а в случае чего – можно и послать быстроногого паренька, позвать соседей на помощь. А между такими вот «гнездами» селений можно было пройти и километров сто, а то и больше – и никого по пути не встретить! Зато потом глянь – опять «гнездо», дымки из волоковых оконцев вьются.
Радомира, как человека наполовину интеллигентного – все ж таки когда-то поступать на факультет социальных наук собирался, очень сильно интриговал пресловутый перевозчик Кий, тот самый, в честь которого перевоз и назван. Ну, как же, «Повесть временных лет» ведь штудировал. Жили, мол, три брата – Кий, Щек и Хорив, и была у них сестра Лыбедь. Пока вот, один Кий что-то вырисовывался, да и то – заочно, об остальных же никто пока и словом не обмолвился, ни плохим, ни хорошим. Насколько помнил Радик, Кий – он и «начатии в Киеве первым княжити», да и город, похоже, в честь перевоза назван… точнее сказать – старый топоним приспособили, ничего не меняли, как вот – Санкт-Петербург и Ленинградская область. Кий… из перевозчиков в князи? Что-то слабо верится. Хотя, а он-то сам, Радомир – из простых шоферов! И нате вам – тоже князь, конунг! Вертикальная мобильность называется. А что? Все правильно, «верным путем идете, товарищи!» – как сказал старшина Дормидонт Кондратьевич, кивая на колонну новобранцев, направляющихся на разгрузку вагонов. Вообще-то, это первым Ленин сказал, Владимир Ильич – пресловутый, приснопамятный, а для кого-то и вообще – гнусно прославленный. Заодно с Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом. Рада всегда умиляли названия центральных улиц в маленьких провинциальных городках, уж обязательно – не Ленина, так Карла Маркса или Фридриха Энгельса. Ни тот, ни другой, ни третий к упомянутым городкам – ни ухом, ни рылом, ни спиной, ни боком. Однако Ленину обычно даже и памятники стояли. С чего? А ни с чего – просто так. Захотела местная советская власть – поставила «дедушке Ленину» памятник, воздвигла. Захотела – какую-нибудь Верхнезапьянцовскую улицу гордо проспектом Карла Маркса назвала. А что? Чем наш Верхнеглупов ихнего Нижнекукуевска хуже? Вот и сейчас так, наверное, можно, раз уж есть такая традиция, можно сказать – даже историческая – улицы в честь кого ни попадя называть и черт-те кому памятники ставить. Взять да переименовать улицу Энгельса в бульвар Капуцинок, а проспект Карла Маркса – в авеню Джима Моррисона. А рядом с памятником Ленину другой – Леннону – воздвигнуть. И Леннона тоже можно – в кепке, ну и еще – в очках.
Рад обо всем этом подумал, поскольку другая мысль к нему чуть раньше пришла: а может, этот самый пресловутый (гнусно прославленный?) Кий к перевозу точно такое же отношение имеет, как Ленин или Леннон – к Верхнеглупову и даже – к Нижнекукуевску. Абсолютно никакого! Может, он вообще не перевозчик, а здешний старейшина, вождь? Главарь местной администрации. Хотя, может, и перевозчик, водителя Радика, можно сказать, коллега… почти. И тот возит, и этот. Только этот по реке… а по снегу – он что, тоже возит? Так по снегу-то, по льду, вполне можно и без перевозчика обойтись. Ежу ясно! Вот он – итог глубоких рассуждений и необычайного разлива мысли.
– Ты что ржешь-то, как гуннская лошадь?
– Над собой смеюсь, милая! – честно отозвался Рад и, прищурившись, подмигнул. – А давай во-он с той кручи – на рогожке да вниз! Слабо?
– Чего?
– Боишься, говорю? Страшно?
– Мне?!
Искрящийся снег в глаза! Ветер в лицо. Солнце! В-вух-х!!! Кувырк… И – голубое небо, высокое-высокое.
И снова снег! Хильда, на ноги поднявшись, снежком бросилась, между прочим – больно, но самое главное – исподтишка! Так настоящие товарищи не поступают, а уж, тем более – любимые жены.
– Чего смеешься-то?
– Я вот тебя сейчас… в сугроб выкину!
– Ты сначала поймай! Ага! Попробуй-ка.

В перелеске слышался стук топоров – под присмотром раскосых стражников гуннов невольники господина бен Заргазы, вовсе не брезговавшего и живым товаром, рубили сухие деревья – на дрова, на баню, у хозяина которой, старосты местной деревушки Кия из рода славного Автлемара по прозвищу Ромейский Плащ, конечно же, имелись и собственные дрова, но купец Хаим бен Заргаза, при всех его недостатках, слыл человеком широкой души и вовсе не собирался позорить свою давно сложившуюся репутацию гнусной и никчемной мелочностью. В баню-то лучше со своими дровами прийти, мало того – еще и оставить их хозяину-старосте. Не в первый раз уже шел торговец через Киев перевоз, в обход Данпарстада, и причины тому были разные, обычно интриги завистников и врагов, а ныне вот – черная смерть. Имелись, имелись у хитрого купца свои человечки в городе, они и докладывали обо всем, предупреждали. Зачем держать руки в гнезде гадюк, когда его можно просто объехать? Тем более, что Данпарстад стоял как-то не очень удобно – река с течением лет немного изменила русло, а у самого города так и вообще обмелела, сводя на нет все преимущества удобной речной гавани. Перенести бы город сюда, к Киеву перевозу – тут и удобнее, и безопаснее.
О том вот подумывал бен Заргаза, искоса поглядывая на рабов, трудившихся в поте лица. Не то чтоб купец не доверял своим людям – те и без него за всем проследили бы, нет, не в этом дело – просто хотелось прогуляться, немного побыть одному, тем более и погодка-то стояла прекрасная, солнечная, с небольшим морозцем.
С берега, с кручи, доносились чьи-то веселые голоса, смех. Местные ребятишки катаются? Нет, не похоже – один голос явно мужской, да и одеты… Торговец прошел с десяток шагов к реке и внимательно присмотрелся. Нет, это не дети, незнакомцы какие-то… впрочем, нет – все же знакомые! Тот самый словенский князь. С супругой. Ишь ты, барахтаются в снегу… молодежь. Счастливые! Купец даже немного позавидовал: сбросить бы пару десятков лет и самому вот так с кручи да на рогожке! Пронестись со свистом да завалиться в мягкий сугроб, поднимая тучи снежной морозной пыли. Увы, Хаим бен Заргаза давно уже не мог позволить себе подобных шалостей, и вовсе не потому, что был таким уж чересчур серьезным, – просто не так поймут. Человек – есть то, как он себя показывает, как перед другими ставит.
И все же было завидно.
Ах, как они летели! Как смеялись, как, обнявшись, кубарем катились в сугроб!

– Ишь, веселятся, – вместе с остальными невольниками упираясь длинным шестом-слегою в высокий ствол сушины, негромко промолвил Борич. Надеялся, что братец услышит – тот и услышал, кивнул. Еще вчера по ночи братовья сговорились бежать. Уносить ноги как можно скорее, покуда не угнали в далекую чужую сторонушку, оттуда уже вряд ли вернешься – мор, глад, да и в пути запросто можно замерзнуть, сгинуть.
Бен Заргаза, конечно, свой товар берег – рабам позволял у костров греться, да там же и спать – как братья и делали, когда шли за обозом. Ничего в бытовом плане не изменилось, только раньше-то были они сами себе хозяева, а теперь вот появился хозяин другой. Господин торговец Хаим бен Заргаза. Против него и сговаривались, не так купец страшен был, как неизвестно какое будущее. Кому еще продадут? Да и вообще – дойдут ли?
Стерегли рабов, как уже успели убедиться братцы, не очень-то. Да и чего было стеречь – ну, убежит кто-нибудь, так потом-то куда ему, бедолаге, деться? Чужих никто и нигде не жаловал, в лучшем случае также вот возьмут в плен, в рабство, в худшем же – просто убьют от греха подальше или даже принесут в жертву богам – надменным, чужим и жестоким. Оно кому надо-то – бежать? Да, тем более, еще в мороз, зимою? Не человек, так дикий зверь приберет – оно запросто, волки, вон, вокруг каравана каждую ночь воют – облизываются, да подойти боятся.
И все же решились братья. Пошептались ночью, подумали – свобода, она всяко лучше рабства (так в ту пору очень немногие думали, а эти – вот, надо же!). По берегам Данапра-реки все те же народы жили – не словене, так готы – а дальше, потом, что? Валашский тракт – в Дакию, Мезию, Константинополь… Что там за люди, в этой Дакии? Может, и хорошие, а все равно – чужие. На ином языке говорят, другим богам молятся, живут по-иному. Здесь вот пока – не так. Не совсем так. Да и на Данапре-реке тоже чужаки – хоть словене, хоть готы – однако не такие уж непонятные чужаки, как, скажем, те же валахи, даки, ромеи – те-то уж совсем непонятно, какие. А здешние как раз понятны – и язык, и боги их, пуст даже Иисус, на кресте распятый, не говоря уже о Свароге и Сварожичах… пусть они тут тоже чужие, но все же, даже чужие Сварожичи – это Сварожичи, ясно, чего от них ждать, как просить заступы. Данапр-река – не совсем еще чужая. Вот, наверное, скорее всего, парни-то здесь бы и остались, ежели бы сами по себе, свободными, шли, за обозом Радомира-князя тащились. А что делать? Коли вымер весь род? Коли не осталось теперь у братьев в целом мире своих. Только чужие. Так, какая разница – на болоте с Луговыми Кулишами зимовать или вот где-нибудь здесь, к какому-нибудь роду прибиться. Если, правда, возьмут.
Никакого конкретного плана на этот счет у Борича, не говоря уж о его младшем братце, вообще не имелось. Так шли – на авось, на милость богов полагаясь, а больше – на отправленную к богам деву – Очену, которую всерьез считали своей заступницей. Ну, а как же? Кто же еще ей молился, кто приносил жертвы? Ее бывшие соплеменники? Ага, дождешься от них, как же! Забыли уже, поди, что и была у них такая Очена. А вот Борич и Гостой – помнили! Чтили! И справедливо надеялись на обратную благодарность. А что убил Борич, заколол на старом капище странным разноцветным кинжалом… так это ведь не со зла, просто, была уже дева Сварогу обещана – за брата, чтоб тот в лихоманке не сгорел. Выздоровел брат-то, руками Сарганы-гуннки Сварожичи действовали – зелье дали, вот и пришлось отдавать обещанное – Очену-деву! Сколько раз Борич у нее прощения просил – и не сосчитать даже. Простила дева, ежели б не простила – так давно бы уже сгинули братья. Простила и помогала – на нее они теперь и надеялись. С ней и советовались, ей молились. Больше даже, чем Сварогу и Сварожичам – те-то далеко остались. А Очена – всегда здесь, рядом – почему-то именно так казалось Боричу. Может быть, потому, что он постоянно об этой разноглазой деве думал? Так уж она ему понравилась, так… В следующей жизни обязательно нужно к ней сватов заслать! Обязательно!
– А ну, давай, давай, навались! И-и-и… взяли!
Подтолкнули сушину – не много и надо-то было. Пошло дерево, повалилось, сбивая соседские ветки. Упала, подняв снежное искристое облако, туда, куда ее и валили. И тут же завизжали лучковые пилы, ударили топоры… А стражники, готы и гунны – видно было – приглядывали, следили, как бы кто топором… Соблазн ведь, соблазн! Вот потому и следили, особенно – гунны: смотрели глазами раскосыми, стрелами тетивы теребили. А так! На всякий случай. Если кто из рабов что худое замыслит – вмиг, как ежик, окажется – стрелами утыканный. Гунны – они такие.
Вот одна пила лопнула, звонко так, словно маленький колоколец звякнул – бям-м! Осмотрели пилу, новое полотно приладили, старое тут же, в сугроб, выкинули. А чего? Коли новое есть?
Дров накололи быстро, погрузили поленья на волокуши, привязали веревками, свезли к бане. Бен Заргаза-купец разрешил невольникам пару сушин себе оставить – костер развести, греться. Даже расщедрился – вяленого мяса немножко выдал да мучицы – похлебку заправить. Опасался – не померли бы с голодухи рабы, как рачительный хозяин за товар свой живой тревожился. Убежать-то они, конечно, не убегут – некуда, а вот помереть могут запросто, случаи уже были.
Возвращаясь с колонной невольников обратно на остров, Борич вдруг обернулся на чей-то веселый смех, присмотрелся… да чуть не упал, споткнувшись. Незаметно толкнул локтем бредущего рядом братца:
– Глянь!
Тот глазами пильнул:
– Ого! Так это же…
– Тс-с! Молчи, брате. То Очена-заступница нам знак свой дает. Интересно, венец гуннский Радомир-князек с собою везет или дома, в селении, оставил? Саргана-гуннка его ведь вернула, слышал?
– Да слышал, давно уже. На болоте говаривали, – Гостой шмыгнул носом. – А зачем им венец с собой брать?
– А затем, что венец тот непростой – Аттилыкнязя! Может, Радомир-князек с Сарганою-гуннкой колдовство какое замыслили? Мыслю я, венец тот бо-ольшую силу имеет – шутка ли, сам Аттила-князь им владел когда-то. Золото на венце, жемчуг, каменья. Вот, если б мы с тобой, брате, в чей-нибудь род не сами по себе зявились, а с венцом – великую ценность чужим – будущим своим – передали. Тогда б нас в любой род приняли.
– А вдруг просто убили бы да венец забрали? – засомневался Гостой.
– А Очена-заступница? – яростно зашептал Борич. – Думаешь, зря она нас с Радомиром-князьком который раз уже на пути сводит? И венец тот – здесь. Наш, наш будет!
– Даже если он тут и есть, как же мы его достанем? – все еще сомневался младшенький братец, бывший в некоторых делах куда как рассудительнее старшего.
– Доста-анем, – уверенно отозвался Борич. – Есть он тут, есть, венец-то – я чувствую. А Очена-дева нам в этом поможет!
Раньше, когда шли за обозом свободными, у юноши никаких мыслей о бургундском венце не возникало – ни к чему тогда было. А вот сейчас-то как раз – к чему! К свободе! К роду-племени новому. Не с пустыми руками явиться – этакое богатство с собой принести, подарить новым родичам. От того и почет, и уважение будет, и в род новый быстрее примут. Хотя. Конечно, могут и убить, отобрать… Но тут надежа на Оченудеву – уж, всяко, поможет, заступница. Конечно, хорошо бы ей жертву принести…
Разложив в перелеске костер, невольники принялись варить похлебку, кто-то даже повеселел, затянул какую-то песню. Стражник вокруг бродили так, для проформы больше – ни топоров, ни пил у рабов уже не было, забрали, убежать же невольники – не убегут, так и чего зря тут шататься? Не очень, не очень-то сторожили, вот только по ночам, правда, руки за спиной связывали. Всем, окромя тех, кто за кострищем присматривал.
Усевшись у костра, Борич толкнул локтем брата:
– Что-то неохота в снегу сидеть. Сходить бы, наломать лапника.
Сказав, обернулся к стражу:
– Ась? Тот махнул рукой:
– Идите. Только смотрите у меня – быстро.
Быстро и управились – а чего тянуть-то? Хитрое ли дело – лапника наломать? Вот Гостой и ломал, Борич же по снегу, по сугробам, шарил… пока на обломок пилы не наткнулся. Тот самый, выброшенный. Запрятал обломок в рукав, улыбнулся:
– Ну, все, брате, пошли. Гостой удивился:
– Зачем нам железяка эта? Руки друг другу развязать и так можно.
– А жертву Очене-заступнице принести? – оглянувшись на стражника, возмущенно зашептал старший братец. – Ты что же – про самое главное и позабыл? А еще бежать собрался. Куда мы без ее помощи убежим? На тот свет разве.
– Да, жертву бы надо… Так нет же у нас ничего!
– А кровушка в жилах? Вечерком улучим случай – полоснем по рукам, да в шатер Радомира-князя. Я уж приметил – где.
– И я приметил. Мыслишь, венец Радомир-князек у себя в шатре держит?
– Ну, а где ж еще-то? Ты сам-то кому-нибудь этакую ценность доверил бы? Так что, ежели венец есть – так он в шатре, и нигде больше.
– А мы явимся, когда шатер пуст будет, заберем, и бежим! Так? – прошептав, парнишка задорно сверкнул глазами.
– А вот и не так! – так же шепотом охолонул брата Борич. – Явлюсь вечером, я один проберусь, гляну – если венец там, ночью мы вдвоем от костра сбежим да к шатру Радомирову подадимся. Князя и супругу его убьем, венец в котомку, на лыжи – и в Данпарстад. Придется пока там отсидеться! В селеньях-то окрестных они сразу пропажу искать будут… Саргана – может, и ее убить? Наверное, только она еще про венец и знает. Нет! С гуннами нам не сладить, а с этими…
– А с этими сладим?
– Сладим, брате, сладим! – прищурившись, уверенно отозвался юноша. – Вишь, они как встали-то – на отшибе, с чего бы?
– С чего бы?
– Очена-заступница так им хитростью своей повелела – вот с чего! – Борич торжествующе посмотрел на братца. То нам на руку, брате! Подползем по снежку… и – обоим по горлу. Князьку и женке его, готке. Обоих – Очене-деве! Вот эта жертва так жертва, сам посуди – с княгинею князь. Очена от того в силу большую войдет, еще больше нам помогать станет.
– То верно, – поправив съехавшую с плеча кучу лапника, задумчиво кивнул Гостой. – Только княгинюшку жалко – красивая.
– Очена тоже красивая, – Борич сдвинул брови. – Была красивой…
– И все равно. Брате, а можно ты с княгиней разделаешься… А я уж – с князем.
– Как знаешь, брате, как знаешь.
– Эй, хватит болтать! – прикрикнул подошедший сзади стражник. – И поторапливайтесь, давайте. А то вот как тресну по башке древком!
– Идем, идем, господине… – Оба брата закланялись. – Вот то-то! – довольно ухмыльнулся воин. – Смотрите у меня, изгои!
Невольники прибавили шагу и уже почти подошли к костру, когда вырвавшийся вперед Гостой вдруг обернулся:
– Брате, а зачем ты будешь в шатер загодя лазить? Есть там венец, нет ли… Все равно ведь бежать надо, так?
– Ну, так.
– Тогда вместе и пойдем. Сразу дело и сладим.

Баню самолично топил Кий-староста, летом – перевозчик, зимой – охотник, добытчик, посредник – не один бен Заргаза-купец Данпарстад надменный не жаловал. Хорошо истопилось, дым пахучий на стенах осел, в щели волоковые сизыми ручейками вытек. Накалились каменья – водичкой плеснешь из корца иль кваском – пар едва ль не глаза выест. Хороший парок, духовитый, под это дело Радомир-князь супружницу свою, на полке разложив, всю веничком березовым исхлестал, остатки хвори выгоняя. Хлестал да приговаривал:
– Вот тебе, чумной микроб, вот! Бойся!
– Кем-кем, любый, ты меня называешь?
Зачерпнув из ушата, князь окатил раскаленные каменья, помахал вениками, разгоняя пахучий пар. Усмехнулся:
– Не тебя – хворь твою, зельем выгнанную. Хильда хмыкнула, вытянулась:
– Саргане-вдовице – благодарствие. Не ее бы зелье, да не молитва бы… А ну-ка, еще похлещи, милый. Во-он там, на пояснице, чуть выше копчика.
Молодой человек и рад стараться, снова набросился, замахал со всем тщанием:
– Еще поддать ли?
– Давай немножко. Да квасу, квасу добавь!
Добрый оказался у Кия-старосты квас, забористый – на ягодках сушеных, на сухариках. Пить – одно удовольствие, да и в бане – плеснуть в каменку. Хорошо! Раскраснелась княгинюшка, разомлела, вся лежала довольная, да и Радомир радовался – не гадал, не чаял такое вот удовольствие получить – в баньке черной попариться. Спасибо Кию из Автлемарова рода. Сам староста их и встречал, баньку показывал, обстоятельный такой мужик, чернявый. Судя по виду, да по глазам прищуренным, в нем не только словенской да готской крови – и гуннской было немало намешано. Смуглый, на лицо приятный, волосы как смоль, плечи широченные, сам приземистый, да и ногами малость подкачал – кривоваты, видать, в дальнюю гуннскую родню.
Рад его сразу про родичей спросил, полюбопытствовал. Староста плечами пожал да еще больше прищурился, пояснил – средний брат, Щек, в том селении, что вверх по реке – тоже старостой, младший – Хорив (или – Хорунгв правильнее) – в нижнем течении деревней хозяйничал, да, была и сестра, Лыбедь, со старшим братом жила, покуда еще не пристроенная. Батюшка-то Киев знатным был воином, из древнего народа спалов, много жен имел, вот и все братья-сестры от разных: Кий – от гуннки, от ромейки – Щек, ХоривХорунгв – от готки, и от словенки – Лыбедь. Такой вот интернационал получился.
– Уф-ф! – спустившись с полка, Хильда выскочила в предбанник – перевести дух.
Запарив новую пару веников – на этот раз дубовых – Рад вышел вслед за супругой, уселся рядом на лавку, прислонившись спиною к бревенчатой стене. Пазы меж бревнами голубели мхом, прямо перед лавкою, на небольшом столике стоял плетеный жбан с кваском.
– Забористый! – выпив, похвалила княгиня. – Отец Ингравд, бывало, такой же настаивал, после потчевал паству. – Ой… – Хильда вдруг осеклась. – Ты что так смотришь?
– Славная ты у меня, – облизнувшись, молодой человек погладил супругу по плечу, – Голенькая, распаренная…
– Что ж мне, в одежде мыться?
– Как такую не любить?
Тут же дело и сладилось, юная женщина снова застонала, на этот раз не от пара – от любовных ласк. Заскрипела лавка, темно-голубые глаза готской красавицы закатились, тонкие руки сцепились на спине супруга…
– Ах…
– Кхе! – отворилась и тут же торопливо захлопнулась дверь. Кто-то закашлял снаружи.
– Эй, – поцеловав жену, князь обернулся. – Кто там?
– Славный господин бен Заргаза послал сказати: товарец для жен в его кибитке приготовлен. Жемчуга, смарагды, ожерелья. Не угодно ль госпоже княгине взглянуть?
– Угодно, угодно, – придя в себя от ласк, радостно встрепенулась Хильда. – Помню, помню – обещал купец. Только что же это он – на ночь-то глядя?
– Золото да каменья, да жемчуг, госпожа моя, при свечах-то куда как лучше смотрятся – волшебством играют!
– А-а-а, ну, раз волшебством… – княгинюшка просительно посмотрела на мужа. – Пойдем, глянем?
– Ты иди, – улыбнулся Рад. – А еще веничком обмахнусь – и тоже явлюсь.
– Ну, добро, – женушка отозвалась точно таким же тоном, как любил говаривать приснопамятный старшина Дормидонт Кондратьевич.
Сказав, быстро натянула тунику и обернулась к двери:
– А что Саргана-воительница? Она там уже, смотрит?
– Сказала – вот-вот.
– Славно! – Хильда подпоясалась и, набросив на плечи плащ, чмокнула мужа в щеку. – Вместе с ней и посмотрим. И ты подходи, не задерживайся, нечего тут…
– Подойду, подойду, милая. Вот только стукнусь. Ты не беспокойся, я скоренько.
Хлопнула дверь, впустив промозглый вечерний холод. Князь поежился и, поднявшись с лавки, поспешно скрылся в парной. Венички как раз запарились, лежали в кадке, словно бы даже нетерпеливо подрагивали, будто бы говорили – ну, давай же, давай!
Эх!!! Молодой человек неторопливо поддал парку, посидел, дожидаясь прихода терпкого жара… Хорошо! Торопиться он никуда не собирался. Смотреть с женщинами драгоценности – вот еще, была нужда! Это все равно, что по магазинам ходить, всяким там дурацким бутикам. Ну уж нет, пущай сами смотрят, а он уж лучше тут, никуда не спеша, спокойненько… Когда еще такая вот оказия с баней случится? Очень и очень не скоро.
Разогнав жар, Радомир зачерпнул корцом горячей водицы, плеснул чуток кваса – для запаха, кинул на камни… Зашипело, запарило, обдало новой волной жара. Вот теперь можно и париться, вот теперь…
Князь парился от души, всласть, потом, уже дойдя до изнеможения, выскочил в сугроб… небо-то, между прочим, темнело, и в парной мало что было видать. Еще немного, и руки собственной не увидишь. Ладно…
Молодой человек обтерся снежком – ух-х!!! – да снова в баню, снова парку – и веничком, веничком. Вот она – сказка-то, вот она – радость!
Хлебнув кваску, вышел в предбанник, уселся на лавке – отдохнуть. Поморщился, отогнав дым. Чадя и потрескивая, в углу горел сальный светильник – глиняная плошка с плавающим в жиру фитилем. Такая же, как и в парильне, правда, та совсем уж тускло светила, едва не гасла, и свет больше поступал через волоковые щели – для дыма, частью заткнутые соломой, а частью – оставленные, чтоб совсем уж не угореть.
Блаженно вытянув ноги, молодой человек снова попил квасу, даже несколько захмелел, задумался – и мысли-то пришли невеселые, о прошлом… или, наверное, лучше сказать – о будущем. Неужели ничего никогда больше не будет?! Ни туристских слетов, ни старых друзей, ни вещей привычных, привычного комфорта, какого уже и не замечаешь… Неужели никогда он, Рад, не пройдется по тротуарам городских улиц, не заглянет в кафе, за руль не сядет? Неужели – никогда? Похоже, что так – место-то там – занято. Там есть Родион Миронов – заядлый турист и шофер. А кто такой Радомир – так, отражение? Древний князь?
Князь, да. Конунг! И это слово здесь очень многого стоит. Князь – значит, ответственный. Не только и не столько за себя и свою семью, но в первую очередь – за весь свой народ… или род, племя.
Спасти народ от чумы – вот сейчас наипервейшая его задача, а все остальное – блажь. И эти ностальгически сопливые «думы о будущем» надо бросить, оставить на потом. Некогда сейчас расслабляться, некогда.
Кстати о чуме…
Князь вновь зашел в парную, только уже много не поддавал – так, смывал пот да грязь теплой водицею.
Саргана… Она как-то умеет справляться с чумой. Снадобье! Зелье! Что там в нем, какая-нибудь плесень? Антибиотики – стрептомицин, тетрациклин, бисептол? А что бы ни было – зелье помогает реально! Вот, взять хотя бы Хильду. Не Саргана бы…
Надо выспросить у гуннской воительницы рецепт! Господи… как раньше-то об этом не догадался?! Вот она, реальная помощь, а не всякие там короны, могилы… хотя и без этого, верно, не обойтись, нет – слишком уж много в этом мире мистики. Ведь эта корона – бургундский венец – однажды уже спасла от гибели Хильду. А сейчас спасет мир от черной смерти? Очень может быть, и даже – скорее всего. Правда, и про антибиотики забывать не надо… ну, в смысле – про зелье.
Окатившись водою, молодой человек вышел в предбанник… и обомлел. На лавке перед ним сидела Саргана. В гуннских узких штанах, по пояс голая, если не считать небрежно накинутого на плечи плаща. Узкая талия, большая, налитая грудь, смуглая кожа…
– Решилась помыться? – придя в себя, с удивлением промолвил князь.
– Нет, – воительница сверкнула очами. – Мы, гунны, не моемся, ты же знаешь. Хотя… мне нравятся римские термы, но вот это…
– А это ничуть не хуже, – Радомир поспешно натянул штаны. – Даже лучше в чем-то.
– Не знаю, не знаю, – с сомнением покачала головой Саргана.
Иссиня-черные волосы ее, обычно стянутые на макушке в пучок, нынче рассыпались по плечам, и это делало воительницу какой-то более домашней, милой. Зачем она сюда явилась? Хм… зачем…
– Не отвергай меня, князь, – поднявшись с лавки, женщина едва не ударилась головой о стропило. – Вижу по глазам – ты ведь хочешь меня выгнать.
А подобные мысли вообще-то у Рада мелькнули – никак не хотелось ему обманывать жену… а с другой стороны, именно этой воинственной степной красавице он и был обязан женою, не Саргана бы, не ее бы зелье… Кстати о зелье…
– Хочу тебя кое о чем спросить…
– Потом спросишь, – шепотом перебила Саргана. – Сними с меня все… Быстрее…
Смуглая грудь напряглась, качнулась… И князь впился в нее губами, он все же не был сделан из стали. И действовал дальше, будто во сне.
Расстегнул фибулу. Сбросил на лавку плащ, обнял, погладил плечи, опустившись на колени, поцеловал пупок… освободил от узких штанов бедра…
Гуннская красавица отдалась князю с такой страстью, с какой степные витязи, гортанно погоняя коней, врывались в мирные города и села. Темные глаза сверкали заревом сожженных полей, пахла горьким запахом трав смуглая кожа, трепетное дыхание вырывалось из приоткрытых губ, словно дул жаркий степной ветер…
Ах, гуннская краса… мускулистая, поджарая, сильная, словно молодая кобылица. И дикая страсть в очах, и столь же дикие стоны! Ах…
И даже рыдания… И жар переплетенных тел, и льющийся градом пот – горячий дождь страсти.
– Не беспокойся, я больше не буду тебя тревожить, – обмякнув, прошептала гуннка. – Если только изредка.
– Спасибо тебе… – облизав губы, тихо произнес князь. – Спасибо тебе за Хильду. Твое зелье… если б ты сказала, как его готовить…
На тонких губах степной красавицы мелькнула загадочная улыбка:
– Может быть, когда-нибудь и скажу. Даже покажу нужные травы.
– Травы? Но ведь сейчас зима.
– Когда мы приедем в Паннонию, там уже будет весна. Степь расцветет желтыми и голубыми цветами, алыми маками, ромашками, клевером… Ах, как будет красиво! Разве может быть что-то красивее цветущей весенней степи? Разве только степь летняя – серебристо-голубая. Или золотисто-палевая – осенняя.
Рад качнул головой – ну, надо же, а она поэт, оказывается!

– Саргана… Ты никогда не пробовала сочинять стихи?
– Стихи? – воительница удивленно моргнула, но сразу же рассмеялась. – А, ты имеешь в виду не наши степные песни, а то, что пишут ромеи – Овидий, Вергилий, Гораций…
Саргана внезапно перешла на латынь:

Ловкий надул меня плут трактирщик намедни в Равенне:
Мне, не разбавив водой, чистого продал вина.

– Ого! – удивился Рад. – Это Варимберт-херцог тебя научил?
– Он, – воительница не стала отнекиваться. – Наверное, мы с херцогом составили бы хорошую пару, не будь он… Не знаю, какое и слово подобрать. Были когда-то философы – киники… Так херцог – как раз такой.
Молодой человек хмыкнул: ловко подмечено! Что касается Варимберта – не в бровь, а в глаз! Циник, да еще какой.
А Саргана говорила о нем с некой грустью и сожалением. Может быть, любила до сих пор?
Снаружи, на улице, вдруг послышались чьи-то возбужденные крики… кто-то бежал.
– Господин, господин! Снова посланный кем-то слуга!
– Что там такое? – князь приоткрыл дверь.
Молодой, с серебристым ошейником, раб, поклонился:
– Твоя светлейшая супруга, госпожа Хильда, велела передать – в вашем шатре только что поймали воров!
– Воров?! – ахнул Радомир.
– Двух сбежавших невольников.
Когда князь явился к шатру, чуть в стороне уже пылал костер, вокруг которого собрались наиболее уважаемые в караване люди во главе с самим купцом. В кольце вооруженных мечами и короткими копьями стражников, угрюмо опустив головы, стояли двое молодых парней, мальчишек, в одном из которых Рад с удивлением признал того самого парня с длинными серебристыми локонами, что когда-то был у болотников. Убийца Очены! Предполагаемый убийца… Второй, помладше, сущее еще дите, тоже казался смутно знакомым. Оттуда они здесь?!
Наверное, нынче выпал такой день, что князю все время приходилось чему-нибудь удивляться. То Саргана, то – вот…
Зачем они забрались в шатер? Что хотели украсть? Неужели…
– Их задержали наши воины, – подойдя, негромко пояснила Хильда. – Когда несли хворост, увидели этих двоих – они как раз залезли в шатер и, верно, думали, что укрылись.
– Может, просто так там решили затаиться? Или захотели что-то украсть, подумали, что у нас там сокровища.
– У нас там одно сокровище, муж мой! За ним они и пришли. Это же наши люди, я их помню. Болотники!
Рад покачал головой: – Интересно, как они здесь оказались? Выглядят – как оборванцы, рабы. Хаим бен Заргаза вальяжно встал рядом и кивнул на воров:
– Это мой товар, мои рабы. Не знаю, что они там хотели украсть, но отвечаю за них я… И отдаю вам их головой. Точнее – двумя головами. Велите их пытать – у меня найдется опытный в подобных делах мастер, а потом казните. Только прошу, не медлите, решите все поскорее, а утром – в путь.
Купец поступил сейчас, как истинный благородный человек, выдав преступников в соответствии с любыми законами – римскими или готскими.
– Пытать? – рассеянно переспросил Радомир. – Ах, ну да, ну да, конечно. Поговорить с ними надо. Вот что! – обернувшись, он подозвал воинов. – Линь, Горшеня. Отнег! Ведите обоих в шатер, да зажгите там светильники и жаровню.
– Все уже сделано, княже, – подбежав, поклонился Отнег. – И светильники заправлены жиром, и угли в жаровне горячи. Осталось лишь привести татей.
– Ведите же, сказал.
– Мы свяжем их покрепче, князь!
Немного поговорив с купцом, князь вошел в шатер и развалился на толстой кошме, близ жаровни. Рядом, сбросив плащ, уселась Хильда, а чуть левее – заглянувшая в гости Саргана, уже собравшая свои волосы в привычный пучок.
Зеленоватое пламя светильников прыгало на застывших лицах задержанных воинами парней. Один – постарше, с длинными локонами, сглотнул вставший в горле ком, второй – лохматый, младший, выглядел гораздо спокойнее. Просто тупо уставился, не поймешь куда, большими широко распахнутыми глазами.
Со старшего князь и начал. Чуть приподнялся на локте, прищурился и негромко спросил:
– За что ты убил Очену? Парень угрюмо молчал.
– Зачем вы забрались в шатер? – с нетерпением включилась в допрос Хильда. – Вам нужен был венец?
 В ответ – все то же молчание. Зато заговорила Саргана:
– Я знаю обоих. Один – вон тот, – она кивнула на старшего, – и выкрал для меня венец. Ну, ты, князь, помнишь. Выкрал ради младшего – я дала им зелье.
– А-а-а! – Рад присмотрелся к лохматому. – То-то я и смотрю – тоже старый знакомец. Ты куда дел финку, чудо? Что молчишь? Братцу, небось, отдал, а тот ею – Очену. Эй, гнус! Не жалко было девку-то резать? Красивая ведь была, разноглазая, славная… Саргана, – князь повернул голову. – Говоришь, раньше они уже крали венец? Значит, без всяких сомнений, явились за ним еще раз. Зачем он им – догадаться несложно. На болоте эти парни не ужились – верно, тоже украли чего-нибудь – вот и решили податься в какой-нибудь большой и богатый город. А где такие города? Правильно – на закат солнца, в ромейских землях, ну, или в бывших ромейских. Константинополь, Карнутум, Медиолан. Беженцев там сейчас везде много – свободно можно просочиться, закрепиться да жить: только с венцом, без него-то – никак! Продать, забогатеть, домишком разжиться и, так сказать – «просто жить» – гнусно, убого и подло. Ради лишь своего живота, вернее – своей задницы. Что смотрите, тварюшки мелкие? Так ведь дело задумали?
– Не так! – неожиданно отозвался старший. – Не для того нам венец нужен, не хотим мы ни в какой город – здесь где-нибудь поселились бы, а венец – отдали б вождю или старосте, лишь бы только в род свой взял. Не меня, так, хотя бы брата. На болоте жить – от лихоманки-смерти сгибнуть, – убежденно закончил юноша. – А Очену-деву я Сварожичам обещал – за брата, коли не помрет, выздоровеет. Выздоровел – и я свое обещание исполнил. Очена-дева – теперь наша заступница пред Сварожичами-богами!
– Вот как? – Рад покривил губы. – У вас полотнище рваное нашли от пилы. Нас хотели зарезать?
– И вас… – пленник с вызовом сверкнул очами. – Но сначала – кровь свою отдать Очене. Чтоб благоволила, чтоб помогла пресветлая Очена-дева.
– Ишь ты, покровительницу нашли… – нехорошо прищурился князь. – Сначала убили, потом заступы просят, сволочи.
– Что в этом такого? – задержанный повысил голос, в котором уже слышались явные оттенки гнева. – Я ее, как следует, к богам отправил, с почтением и благостью. И никто нас не может судить! Только сама Очена-дева – самая красивая, самая славная, самая…
В серых глазах парня неожиданно появились слезы. Прочертив на щеках мокрые борозды, они упали на грудь, сверкнув в зеленоватом огне светильников тусклыми маленькими изумрудами.
– Помоги нам, пресветлая Очена-дева, брату моему, Гостоюшке, помоги, упаси от лютой злой смерти… Я ж за него все приму, любые муки… И с тобой скоро буду, лада моя милая, вот ведь счастье-то… скоро уже, совсем скоро.
– Что он там шепчет? – прислушался Рад. – Заступницу свою молит? Ну, уважаемые женщины, что с ними делать будем? Купец ведь свое имущество головами выдал.
– Казнить, – Саргана дернула головой без всяких раздумий. – Предать смерти. Особо не мучить – в проруби утопить, и дело с концом.
– Согласна, – тотчас же кивнул Хильда.
М-да-а, девушки… человеческая жизнь в эти времена стоила куда меньше медной ромейской монетки размером с ноготь.
– Утопить, говорите?
Молодой человек задумался. Да, он давно уже научился обходиться без лишнего гуманизма – иначе здесь просто не выжил бы, и, не задумываясь, проливал кровь. Этих юных сволочей, конечно, стоило бы казнить, не обязательно – в прорубь, можно и помягче, скажем, кинжалом в сердце… Можно.
Но, с другой стороны, это будет чистой воды месть… что, в общем-то, вполне в русле традиций этого времени. Так Радомир бы и сделал. Но ведь он был непросто Радомир, грозный князь и воин, в душе его еще оставалось очень много от Родиона Миронова, простого российского парня. Много? Да почти все! Лишь иногда пробивалось что-то от древнего словенского богатыря-тезки, а так Рад-Родион по-прежнему оставался собой.
И старался сделать этот мир… если и не лучше, так менее жестоким, что ли.
– То, что вы предложили – для них слишком легко! – поднявшись на ноги, решительно заявил князь.
Женщины переглянулись, а братья вздрогнули – что еще за лютую казнь придумал Радомир-конунг? Может, хочет казнить-раздавить корнованием? Или пригнуть вершины выскоких сосен, да разорвать пополам обоих татей, так, чтоб кровавые ошметки разлетелись по всей округе, на радость зверью да хищным птицам? Или же – велит сорвать с живых кожу да оставить так умирать? Что еще можно? Вспороть животы, отрубить руки и ноги, посадить на кол?
– Умереть – и все? – молодой человек искоса посмотрел на женщин. – Ну, нет, любая смерть была бы для них избавлением. У нас еще есть время до утра… – Рад откинул полог шатра, выглянув в наступившую ночь, мигающую желтыми холодными звездами. – Эй, кто там есть? Мирослав, Хотонег, Горшеня? Зажгите факелы, ведите коней – едем на тот берег.
– Что? – Хильда с Сарганой переглянулись.
– Что ты задумал, князь?
– Едем к здешнему старосте, Кию. Добрая у него банька, хочу отблагодарить. Этих берем с собой, а как же!
Юных злодеев гнали по снегу кнутами. Потом, когда те уже не смогли столь быстро бежать, привязали к седлам коней, потащили, не обращая внимания на крики. Умеете творить зло – умейте за него и ответить!
На обширном дворе Кия вскинулись, заходясь лаем, псы.
– Что? – выглянул через частокол страж. – Что такое?
– Передай хозяину – Радомир-князь подарки привез, благодарит за баню.
– Что так поздно-то? Хозяин спит уж давно.
– Некогда нам, отъезжаем завтра с рассветом.
Старосту, к чести его, ждали недолго. Распахнулись ворота, вызверились цепные псы… на них тут же цыкнули.
– Ну? – поеживаясь, Кий поправил накинутый на могучие плечи красный ромейский плащ. – Говоришь, князь, понравилась тебе моя банька?
– Очень понравилась, – вполне искренне отозвался Радомир. – Хочу отблагодарить тебя… вот, возьми двух рабов. Не смотри, что такие дохлые – работать они могут. Особенно, если заставишь.
Староста при этих словах усмехнулся:
– За тем дело не станет. У меня в усадьбе и мертвые – заработают. Что ж… за рабов – благодарствую. Людей у меня мало – сгодятся.
– Только держи их в строгости, и желательно – на цепи, – вскочив в седло, посоветовал князь. – А то ведь и деру дать могут.
– От меня еще никто не убегал, – прищурился Кий, проводив со двора нежданных гостей. – А на цепь… На цепь – это можно, посадим. Эй, дворовые! А ну, Тужму-коваля разбудите мне живо!

Глава 9
Зима – весна 455 г. Паннония
Путь к могиле

Уже приходило тепло, уже затягивали низкое небо весенние влажные тучи, проливались дождем, вымывая остатки снега – редкого гостя, никогда не задерживавшегося в степи надолго. На севере, в отрогах Карпатских гор, еще сверкали на солнце сугробы – белые и девственно чистые, как и бегущие в светло-голубых небесах облака, а здесь, в пуште венгерской (будущей венгерской) степи бушевало уже разнотравье, подняли головы серебристые перья ковыли, улыбнулись солнышку овсяница и луковичный мятлик, протянул руки к животворящему теплу стройненький тонконог. Еще чуть-чуть – и анемоны, гусиный лук, вспыхнут алым пламенем головки тюльпанов.
– Нет, – улыбаясь, Саргана покачала головой, – Тюльпаны – это в апреле только.
– Так я про апрель и говорю! – приподнявшись в седле, Радомир вдохнул всей грудью терпкий и теплый воздух, пропитанный пряным запахом трав, оглянулся на едущую позади супругу, подмигнул. – Эх, милая, весной, весною пахнет!
Хильда пригладила рукой растрепанные ветром волосы:
– Мне тоже радостно. Эх, скорей бы все сладить да вернуться обратно домой.
– Там тоже забот хватит.
– Вот и я о том.
Отряд Радомира и Сарганы, простившись с купцом бен Заргазой в Дакии, тронулся, никуда не сворачивая, прямо на запад. Климат здесь был куда теплее, нежели в Поднепровье, к тому же почти все время шли дожди – если б не хорошие римские дороги, путникам пришлось бы несладко. Слава богу, Дакия – это был уже римский мир… ну, пусть бывший римский, пусть некоторые города – далеко не все – уже лежали в развалинах, не выдержав стремительного натиска варварских племен, пришедших с грозным Аттилой, но дороги, дороги-то никуда не делись! Вот они, под ногами, под копытами коней, а по обеим сторонам – пушта. Или, как любил напевать незабвенный старшина Дормидонт Кондратьевич – «степь да степь кругом».
– Что ты там такое поешь, о, муж мой?
– Да так…
Паннония… обширная равнина в окружении гор, с полноводными реками – Дунаем-Данубием, Дравой, Савой, и их многочисленными притоками. Под какой из них могила зловещего властителя гуннов, и после смерти не оставляющего никого в покое? Саргана, увы, этого не знала. Знала только того человека, который знает… Его еще нужно было найти.
– Найдем, это недалеко, – успокаивала воительница. – Он в Альба-Регии, при дворе старшего сына великого правителя – Эллака. Перебрался туда с запада, когда туда пришла смерть, тем, верно, и спасся.
– А если – не спасся?
– Тогда найдем другого.
Саргана – вот уж чего не отнять – всегда была полностью уверена во всем. Может, это на нее повлияло общение с Варимбертом-херцогом, философом-циником, надо сказать, изрядным.
Варимберт… жив ли еще херцог?
– Жив. Я верю – жив!
Ну, вот… Вот, опять она так это сказала, словно бы знала наверняка! И заулыбалась, прикрыв глаза веками… мечтательно так, можно даже сказать – романтически. Видать, если и был у грозной гуннки любимый – так это именно херцог.
Ах… красивая все-таки женщина, эта Саргана! Не такая, конечно, как Хильда… то есть, воительница была красива иначе. У Хильды – красота нордическая, европейская. Саргана же как степь весной: вроде – трава травой, но стоит только присмотреться, задержать взгляд… Странно, но Рад не испытывал плотского влечения к всаднице степных кочевий, и не потому, что та ему не нравилась, нет, в этом случае, князь, скорее, испытывал некоторое стеснение из-за того, что произошло тогда в бане перевозчика Кия. Молодой человек понимал – строптивая гуннка пришла тогда именно к нему, именно за тем, чтобы сблизиться… зачем? Просто мимолетное желание, влечение? Скорее всего, именно так, а как же иначе? Саргана, что же, решилась пойти на любовный контакт с какими-то затаенными далеко идущими целями? Подозревать ее в этом князю не хотелось, да и повода воительница не давала, тем более – именно ей Радомир был обязан жизнью горячо любимой супруги. Если б не снадобье, зелье…
– Саргана, – подогнав коня, князь быстро догнал всадницу. – Помнишь, ты обещала мне показать травы?
– Травы? Что еще за травы?
– Те, что для снадобья.
– Ах, эти, – воительница потрепала лошадь по гриве. – Рано еще, в степи даже тюльпаны не зацвели.
– Так ты их просто назови, скажи, как что делать?
– Нельзя сказать – показать надо! Не обижайся, придет время – покажу. – Саргана немного замялась, даже закусила нижнюю губу, словно бы давно хотела что-то у князя спросить, да все не решалась… и вот, наконец…
– Расскажи мне о херцоге… все, что помнишь.
Молодой человек озадаченно посмотрел в небо, на разноцветные – синие, изумрудно-зеленые, золотисто-пурпурные – дождевые тучи, на ярко-бирюзовые разрывы неба. Словно какой-нибудь художник взял да набросал кистью кляксы.
– Да не особенно-то долго мы с херцогом и общались. Ну, что вспомню, скажу… Сейчас… Пословицы он очень любил, поговорки римские – и к месту, и не к месту вставлял. Нет, все-таки больше – к месту.
– Это я знаю, – тихо вздохнула Саргана. – Ты говори, говори…
Нет, не забыло степное сердце разбитного бродягу гота, воина и философа Варимберта, еще не так давно – доверенного человека самого Аттилы-рэкса, а ныне… ныне – только один Бог знает.
А может, он сейчас здесь, в Паннонии? Почему бы и нет? Живет себе где-нибудь в том же Аквинкуме… или по-простому – Аквинке, денег у херцога на безбедную жизнь предостаточно, только вот, вряд ли ему спокойная жизнь придется по нраву – однако это уж другой вопрос.
– Если жив, может, и встретимся, – негромко про тянул князь. – Паннония – не такая уж и большая.
Воительница тут же вскинулась:
– Он жив, жив! Я чувствую, знаю… И херцог – в Паннонии! Именно здесь, есть тут кое-что, то… что его привлекает.
– Не то ли, что ищем и мы?
Воительница сверкнула очами, темными, словно степная ночь, но видно было, что с трудом – взяла себя в руки:
– Просто уж он такой человек, этот херцог. Все время что-то ищет.
Радомир подавил усмешку: ага, ищет… табуретки с брильянтами! Авантюрист – вот как такие люди называются.
– Этот твой человек… – князь поспешно перевел беседу в иное, куда более конкретное, русло. – Про которого ты говорила. А если он не в Альба-Регии? Где тогда искать?
– Там и спросим.
Молодой человек лишь плечами пожал – в общем, вполне логично.
– Альба-Регия ведь не так уж и далеко, – подъехав ближе, присоединилась к беседе Хильда. – Мы ведь ее уже проезжали, когда возвращались. Два года прошло, я помню. Правда, вот Альба-Регию – плохо.
– Думаю, к вечеру мы там будем, – кивнув, воительница вдруг насторожилась: – Что это там за шум впереди?
В половине римской мили, чуть впереди основных сил отряда, как и всегда, шли высланные князем разведчики, на сей раз – братцы-язычники, даны Готбольд и Ракса, «юные отморозки», как их называл Рад. Да-да, именно их была очередь… Парни как раз скрылись на повороте, за густыми кустами бузины и орешника – именно оттуда и слышался подозрительный шум. Кто-то кричал, ругался… ага – вот звякнули клинки!
– Поехали, глянем. – Князь вытащил меч и, махнув своим, бросил коня вслед за сорвавшейся с места всадницей.
Тут же – кучей – рванулись гунны, а уж за ними – и пешие словене – Отнег, Домаш, Мирослав и прочие. Ну и близнята – Линь с Горшенею – а как же без них-то?
За поворотом, в орешнике, уже зачиналась схватка между Радомировым авангардом, в лице юных нехристей данов, и четырьмя солидного вида воинами, судя по облику – вислые усы, длинные туники, панцири, перевязи – с германцами. Двое из четверых были вооружены секирами и двое – сверкнувшими в лучах выглянувшего из-за туч солнца мечами. Нехорошо сверкнули клинки – плотоядно, знать, славные имена носили, какие-нибудь «Жаждущий крови» и «Грозный Боец» или там «Режущий клык» и «Гнев Вотана».
Все эти мысли смерчем пронеслись в голове бросившего коня в галоп Радомира.
Хищный блеск стали. Удар… Звон. А воины-то матерые – высокие, сильные, что против них какие-то подростки? И все же Готбольд и Ракса в бою стоили многих – жизнь, ни свою, ни чужую, не ценили, совершенно наоборот – потому и бились всегда с яростью. Предтеча викингов.
Ишь, как завелись уже!
– Я вижу, вы – готы, – один из германцев при виде Рада и бежавших за ним словен опустил секиру.
– Да. Я – Радомир-конунг, – осадив коня, поготски отозвался князь.
– Прикажи своим людям убрать мечи, славный конунг! – вислоусый горделиво вскинул голову. – Я, Хаскинд, сын Гаттаурда, говорю с тобой.
Не тратя времени на разговоры, Рад пустил коня меж бойцами:
– Эй, Готбольд, Ракса! Хватит, парни! Говорю же – прекратить!
Даны с неохотою повиновались. Убрали мечи, и их противники, однако, тут же переглянулись, искоса посмотрев на узкоглазое воинство Сарганы:
– Тут гунны, хевдинг!
– Я вижу, – Хаскинд перевел взгляд на князя. – Гунны – с тобой, славный конунг, или это ты – с ними?
– Со мной, – махнул рукой Рад. – Все ж я хотел бы знать, кто вы такие и что здесь произошло?
Покусав ус, германец кивнул на данов:
– Твои парни набросились на нас, едва только увидели. Не дали и слова сказать!
– Предупреждал же, – обернувшись, князь с досадой погрозил кулаком Готбольду с Раксой. Те, якобы сконфузясь, опустили очи долу, словно вызванные «на ковер» к директору школы нашкодившие восьмиклассники.
– Мы – люди славного Ардариха-конунга, могучего и справедливого правителя гепидов! – вскинув голову, с гордостью промолвил Хаскинд. – Вы все знаете, что меньше года прошло с тех пор, как славный Ардарих около бурной Недао-реки убил в честном бою могучего Эллака, сына великого Аттилы-рэкса. Убил и разгромил всех его гуннов! И теперь Паннония – это наша земля, земля гепидов!
– Ах, вон оно что-о, – задумчиво протянул Радомир. – То-то я и смотрю – как-то уверенно вы себя держите. Сразу моих парней не убили…
– И не собирались убивать, поверь! – Хаскинд сдвинул на затылок круглую кожаную шапку и, прищурив глаза, как бы между прочим, спросил:
– Вижу, ты удивлен моим словам, хевдинг. Вы что же, с этими гуннами явились издалека?
Радомир не стал кривить душой – да и к чему?
– Издалека, о, славный Хаскинд, сын Гаттаурда. Мы едем из Данпарстада – бежим от страшной болезни.
– А-а-а-а! – понятливо кивнул вислоусый. – Так мор уже до самого Данпарстада добрался?! Однако – далеко. А у нас уже, Господь миловал, смерть уходит. Кого уж с собой забрала, того забрала… Иногда если в деревнях только вновь все перемрут. Обычно – в самых бедных.
Тут уж кивнул князь:
– Это от того, что там в голодные годы и крыс, и сусликов жрут. А они-то – разносчики чумы и есть!
– Э… не понял тебя, славный Радомир-конунг?
– Говорю – черная смерть во многом – от сусликов да крыс.
Собеседник неожиданно растянул губы и шутливо погрозил пальцем:
– Не-е… Мор – он от Божьего гнева. Молиться чаще надо! И не идолам в капищах поганых.
Рад хмыкнул: то же еще, святитель Николай нашелся. Ишь, как рассуждает, деятель религиозный. Клерикал!
Впрочем, в эти времена сознание людей было чисто религиозным (христианским либо магически-языческим) и никаким другим.
– А я помню тебя, славный Хаскинд, сын Гаттаурда, – подъехав ближе, неожиданно улыбнулась Саргана. – Четыре лета назад ты был десятником в отряде Варимберта-херцога. Делил шатер с Хлотарем-франком.
Воин бросил на воительницу быстрый подозрительный взгляд… сразу же подобревший:
– Саргана! А я вот думаю – ты это или не ты?
– Только не говори, что не признал! – саркастически рассмеялась женщина. – Наверное, хотел сначала вызнать, сражалась ли я за Эллака? Так вот – нет, не сражалась, клянусь Христом и богами бескрайних степей. Я пришла с ним, – Саргана кивнула на князя. – Ибо на восходе солнца уже нет жизни, а есть только смерть.
– Понимаю вас обоих, – Хаскинд поспешно дернул коня за узду, отъехав на несколько шагов в сторону. Тонкие губы его на миг дернулись в ужасе.
Да, конечно, сей бравый вояка не боялся ни Бога, ни черта, однако… черная смерть – это ведь было совсем иное. Кому же хочется гнить заживо? А эти подозрительные чужаки… пусть даже Саргана – и знакомая… была знакомой… Если они едут с востока – да! Там смерть. Именно туда, в бескрайние степи, в леса, она и ушла совсем-совсем недавно. А вдруг? Вдруг эти чужаки принесли ее с собой? Так бывало, случалось, и вовсе не редко. И что же теперь делать? Убить? Так силы уж слишком не равны. Пожалуй, лучше убраться подобру-поздорову, а потом нагрянуть с отрядом.
Легко прочитав на бесхитростном лице воина подобные мысли, Радомир спрятал усмешку – он-то ведь и сам рассуждал бы примерно так же. А пока лишь спросил:
– Ты знал славного сигамбра Хлотаря? Когда-то это был мой учитель.
Хаскинд вскинула глаза:
– Вот как? И ты, уважаемый конунг, был с ним знаком?
– Плечом к плечу мы сражались в славной битве на Каталаунских полях.
– Да-а, – вислоусый снова подбрел, даже немного расслабился. – Вот уж, поистине, славная была битва. Кто знал тогда, что пройдет совсем немного и наш повелитель… Увы! На все Божья воля.
– Аминь! – почтительно кивнул князь.
Бывший десятник (а кто знает, ныне он, верно, уже стал сотником?) покусал ус и наконец спросил то, что давно уже должен был спросить, причем, спросил как бы между прочим, так, вроде бы между делом, осведомясь о том, куда же направляются «столь славные воины»?
– Мы едем в Альба-Регий, – спокойно пояснила Саргана. Рад в ужасе прикрыл глаза: вот дура-то! Вроде хитрая-хитрая, а здесь, что же, не сообразила?
Хаскинд тут же опустил голову, как видно, стараясь не показать всю свою заинтересованность:
– Советую вам держаться римской дороги и никуда не сворачивать. В окрестных деревнях – гниющие трупы, смерть. Полное безлюдье кругом!
– То-то мы никого по пути не встречали.
– А я о чем? Ну, удачи вам, друзья! И пусть поможет вам Господь и Христородица.
– Аминь, – снова отозвался князь, глядя, как, гепиды, повернув коней, удалились, подняв тучи грязи и мелкой мокрой пыли.
Когда всадники скрылись за небольшой рощицей, князь повернулся к Саргане:
– Они тотчас же вышлют за нами погоню!
– Не думаю, – качнула головою воительница. – Скорее, устроят засаду в пути.
– Может, и так, – согласился Рад. – Но зачем ты им сказала…
– А мы поедем другим путем, князь, – Саргана скривила губы. – Я ж тебе говорила о том, что знаю здесь все дорожки.
Насколько Радомир помнил, ничего подобного воительница ему не говорила, а лишь намекала, что знает нужного человека, который поможет отыскать могилу. Однако, может, как-то вскользь и проскакивало что-то о путях-дорожках, князь не мог утверждать наверняка. Ну, раз говорит, что знает, значит – знает, иначе не казалась бы такой уверенной.
Немного проехав по широкой римской дороге, Саргана решительно свернула на проселок, тянувшийся средь серебристой от ковыля степи едва заметными стежками колеи от узких тележных колес. Пахнуло горькой полынью, из-под копыт, щебеча, вспорхнули жаворонки, уносясь в высокое, уже очистившееся от разноцветных туч, небо. Степь вовсе не казалась такой уж бескрайней, разве что – на востоке, на севере же и на западе маячили в синей туманной дымке горы, а на юге сверкала в лучах солнца река.
– Там Альба-Регий, видишь? – придержав коня, Саргана указала рукой на группу каких-то строений у самой реки, наверное, до них было шесть римских миль, а то и больше. – Но мы туда сейчас не поедем. Заночуем в предгорьях – там есть, где укрыться. И пусть Хаскинд ищет… Если найдет!
Радомир согласно кивнул:
– Ты правильно решила. Рад, что мы думаем одинаково. А в Альба-Регий нужно выслать лазутчиков, так, чтоб, не привлекая внимания, нашли нужного человека. Жаль, что ты так и не сказала мне его имя.
– Но ты же не спрашивал, князь!
– Как же, не спрашивал? А тогда, в бане?
– Не помню.
Честно говоря, Радомир и сам не помнил, однако все же продолжал наезжать на воительницу – вдруг расколется? И в самом-то деле, времена сейчас смутные, кто знает, где и когда встретит свою смерть? Вот, не дай бог, случись что с Сарганой, и… что? Кто тогда укажет к нужной могиле путь?
– Его зовут Ашир, палач и доверенное лицо Ва… не только Варимберта.
– Ашир-палач?
Князь, похоже, помнил такого, но, правда, смутно – слишком уж много прошло времени. Хотя как много?
Наверное, года три, много – четыре. Для этих времен – целая жизнь! Кстати, а не убили ли палача на его глазах? Или… только ранили?
– Ашир – из тех людей, которых не так просто убить.
– Ах, вон оно что. А мне-то показалось…
– Когда могилу зарыли, – негромко продолжала Саргана, – убили всех, кто зарывал. Потом – тех, кто убил. А затем – и их тоже.
Молодой человек качнул головой:
– Понимаю, понимаю, так вот тайну и сохранили.
– Только так!
– Ашир, значит, был среди тех, последних… Но они вообще не должны ничего знать! Иначе, какой смысл во всех этих убийствах?
– Правильно, – Саргана потрепала по гриве коня. – Только Ашир очень пронырливый человек и всегда был себе на уме. О! Он, я думаю, вызнал… или догадывается.
– Тогда зачем ему мы? – резонно поинтересовался князь. – Он и сам мог давно проникнуть в могилу, набрать сокровищ да убраться куда-нибудь в Константинополь или в Рим.
Воительница посмотрела на князя, словно на несмышленыша. Рад даже устыдился – неужели он все же чего-то недопонимал. Или понимал, но не так?
– Ты забываешь о наложенных на могилу заклятьях, князь! Что же, Ашир – сам себе враг?
– А ты сама-то этих заклятий не боишься?
– Я знаю другие, – спокойно пояснила воительница. – Бабушка-то моя была ведьмой.
– Да говорила ты уже… И все же, – Рад все-таки продолжал сомневаться. – Неужели он даже не попытается? Точно знать, где лежат несметные сокровища… и ничего не предпринимать, это как-то… ни в какие ворота не лезет!
– Причем тут ворота? Просто Ашир ждет меня… или кого-то вроде меня. Даже не ждет – ищет! Ведьму, колдуна… ну, чтоб снять заклятье.
– Так, может, уже нашел? Саргана покачала головой:
– Не думаю. Нужен очень сильный колдун… очень! А таких здесь мало, все – в степи.
– А ты, похоже, сильная?
– Ну, справляюсь же я со смертью! Действительно. В самом деле. И Хильда – живое тому подтверждение!
К вечеру, когда отряд надежно укрылся в густо поросших буковым лесом и ельником предгорьях (кстати, вовсе и не рядом с городом, а вдалеке), встал вопрос о лазутчиках. Кого послать в Альба-Регий? Гуннов нельзя было, ведь город принадлежал их врагам – гепидам Ардариха-конунга. Отправить данов? Увы, тем только мечами махать, оставались словене, из которых и нужно было выбирать самых умных. Хотя…в этом смысле князю выбирать не пришлось.
– Эй, Линь, Горшеня! – подозвав, Рад представил близнецов воительнице. – Они пойдут. Ребята неглупые, речью готской владеют прекрасно, а гепиды – они ведь по говору не очень-то отличаются, верно?
– Да, так, – кивнув, Саргана бросила взгляд на парней и задумалась. – Что ж, пусть так. Ашир обычно бывает в корчме кривого иллирийца Казбая… Там и ищите. Когда отыщете, передадите от меня поклон и договоритесь о нашей встрече.
– Понятно, госпожа.
На ночь костра не оставляли, даже углей. Разбив средь деревьев шатры, тут же и легли спать, выставив надежную стражу. Сначала сторожили гунны, потом – словене, ну а самую лютую – предутреннюю – поручили данам, в воинских делах на этих парней можно было положиться с избытком.
Укрывшись подбитым волчьей шкурой плащом, Радомир привлек к себе Хильду, обнял, поцеловал в губы…
– Знаешь, – прошептала красавица, – Саргана вчера с утра говорила со мной о короне. И третьего дня… и раньше… Мыслю, ей этот венец куда нужнее, чем нам. Почему так, милый?
– Потому что ей нужно то же, что и нам, – князь растянул губы в невидимую в темноте улыбку. – Пересилить смерть.
– И только-то? Тогда зачем самой ехать?
– Ну-у, не знаю. Может, еще какие-то есть у нее дела. Я даже догадываюсь – какие?
– И какие же?
– Те же, что держат здесь, в Альба-Регие, палача Ашира. Сокровища великого Аттилы! О, это такой куш, ради которого стоит и постараться.
Хильда фыркнула:
– Лишь бы в какой-то момент эта воинственная гуннка не стала воспринимать нас с тобой как помеху на ее пути. Ты, я смотрю, слишком уж ей доверился.
– Может быть, может быть, – задумчиво протянул молодой человек. – Но ведь у меня есть ты, о, любимейшая супруга моя. А ты – женщина не только красивая, но и умная, не из этих, не из «томленых курочек», которые «этого достойны».
– Какие корочки? Чего достойны?
– Да так, дряни всякой… Не бери в голову! Ты чего дрожишь-то, знобит? – князь озабоченно накрыл женушкин лоб ладонью. – Нет, голова не горячая.
– Просто озябла. Холодно же!
– Да уж, не май месяц… Ты вот что, ты разденься-ка, милая, тунику с себя с ними, мы друг к другу телами прижмемся – так гораздо теплее будет… Ну-ну, ну, давай, давай… я вот тебе помогу…
Накрыв губы супруги жаркими своими губами, Рад принялся стаскивать с нее туники – и верхнюю, и нижнюю, гладить горячую кожу, такую шелковистую, нежную. Ах, какие бедра, какая спинка…изогнутая, а тут что… пупок…
– Ай! Руки у тебя холодные!
– Сейчас погреемся…
– Так вот как ты собрался греться!
– А тебе не по нраву?
– По нраву… по нраву, милый… ах…
Юные тела слились в единое целое, и супруги, лаская друг друга, унеслись мыслями далеко-далеко, да и не было больше никаких мыслей, и ничего вокруг не существовало, и никого, кроме влажных губ, кроме упругой женской груди, едва не царапавшей кожу твердыми, налитыми любовным соком, сосками… поласкать их, поцеловать, накрыть губами… а потом, потом обнять, прижать к себе любимую, обхватить горячие бедра… и унестись, унестись, унестись в волшебную страну вечного блаженства и неги. Да есть ли что-то еще лучше? Да никакие богатства не сравнятся! Никакая дурацкая власть!
И вот – стихли стоны. И – тишина. Лишь слышно как бьются сердца, колотятся. И – шепот:
– Ты, милая, все же присмотри за Сарганой, ладно?
– Давно уже присматриваю.
Хм, вот как? Давно… Интересно, о бане знает ли милая?
– Саргана может желать тебя. Ага, наверное, все-таки…
– А может – и не желать. Нет, скорее – не знает.
– А, впрочем, какая разница? А вот это, поистине, золотые слова!
– Любит она… или любила… только одного человека.
– Херцога Варимберта!
– Гляди-ка – и ты догадался.
– Что ж я, совсем уж тупой?
– Ладно, не обижайся… Дай, поцелую тебя… Вот таак… так… та-ак… ой, не щекотись только, ладно?

Близнецы проникли в город под видом простых парней, воинов, ищущих себе нового вождя взамен погибшего старого. Великое множество подобных типов слонялись в эти смутные времена по всем дорогам и весям на бывших окраинах некогда великой империи, ныне прозябавшей и теряющей куски за кусками. Варвары – германцы и те же гунны – рвали Римскую державу, подобно волкам, напавшим на больного оленя. Готы, гепиды, герулы, лангобарды, франки, бургунды, вандалы… те же гунны. А противостояли им в римских рядах великие полководцы – те же самые готы, гепиды, герулы и прочие. Только эти сражались за Рим, а те… да нет, не против. Крушители империи вовсе не считали, что разрушают ее, наоборот – искренне полагали себя спасителями.
Впрочем, двум словенским парням, Линю с Горшенею (как и всем прочим) не было до сих высоких материй совершенно никакого дела.
Альба-Регий произвел на близнецов гнетущее впечатление. Некогда это был, видимо, богатый и процветающий римский город, который ныне превратился в груду развалин и скопище гнусных постоялых дворов и самых убогих хижин. Улицы, даже широкие центральные, утопали в грязи, распространяя вокруг жуткое зловоние, на которое мало кто обращал внимание, ибо старые жители – имперские граждане – частью были уничтожены, а в большинстве же – вымерли от чумы, новые же – пришельцы – к подобным запахам были привычны.
Корчму кривого иллирийца Казбая лазутчики нашли быстро – стоило только спросить у мальчишек на местном рынке, где торговали решительно всем, от мелкой птичьей дичи и первого, уже появившегося, перьевого лука, до рабов и рабынь. Невольники стоили дорого – черная смерть выкосила людишек без жалости, не обращая никакого внимания на социальный статус, а потому их и не покупали, а так, глазели, рассматривали, если было на кого глазеть. Да нет, вроде было, вроде вот те две девки… ничего себе такие, грязноватые, правда, но если вымыть…
– Да хватит тебе, Линь, на девок-то пялиться! – Улучив момент, Горшеня отвесил братцу смачного подзатыльника. – Пройдем, дела делать надо.
– Ладно тебе драться-то, – обиженно отозвался Линь. – Дай хоть посмотреть-то. Та, которая слева – красивая.
– А мне так та, что справа, нравится.
– А давай-ка, брате, поближе подойдем, а? Когда еще на дев посмотрим?
– Ну… – сдаваясь, Горшеня махнул рукой. – Ладно, поглядим. Только недолго!
– Конечно, недолго. Одним глазком только взглянем – и сразу в корчму к иллирийцу пойдем.
Переглянувшись, парни подошли к самому помосту, грязному и грубо сколоченному из толстых досок, на котором и красовались выставленные на продажу рабы. Хозяин или хозяйский приказчик – сутулый, вполне приятного вида, мужичок с небольшой бородкой, одетый в длинную шерстяную тунику и галльский, застегивающийся на груди плащ – сагум, при виде близнецов ощерился самой любезной, как, верно, ему казалось, улыбкой, сразу же заговорив на каком-то из германских языков, обоим парням вполне понятном:
– Ай, подходи, подходи, вьюноши! Славные воины, да? Славным воинам нужны хорошие женщины, красивые, молодые, да? У меня такие есть, берите, покупайте, отдам недорого, клянусь чем угодно, дешевле вы просто нигде не сыщете, да!
Ошеломил, зараза! Заболтал пареньков сельских речами, окутал вязкой патокой слов. Линь с Горшенею к такому излишнему вниманию явно не привыкли, никто так с ними никогда и не говорил – да и где? Разве что на торжищах, что по осени частенько случались? Так и то – никто там отроков за важных покупателей не считал, а тут – нате вам, пожалте! Парни и пожалели уже, что подошли, им и уйти бы, да…
Попали мухи в мед, как тут уйдешь-то, когда купец принялся девок показывать?
– Это вот Анитой звать, фракийка, – вскочив на помост, сутулый схватил за руку ту девчонку, что стояла у левого края, вывел на середину. Ничего себе девчоночка – молоденькая, глазки большие, серые, ресницы пушистые, волосы светлые, густые. Всем красна дева, вот только тоща больно – что и понятно, от голода, верно – да и одета… боса, туника рваная – рубище.
– Ай, гляньте-ка!
Погладив выставленную на продажу девушку по голове, работорговец (да, скорее всего это был сам хозяин, купец) одним движением сбросил с ее плеч рваный плащик, а затем содрал и тунику – рубище, и без того едва прикрывавшее наготу. Надо сказать, невольница восприняла все это довольно спокойно, разве что поежилась немного от ветра – все ж зябко стоять вот так, голой, да машинально прикрыла рукою грудь, на что торговец среагировал мгновенно:
– Ай, ай, Анита, не закрывай свою красоту, да? Может, счастье сейчас в твои двери стучится, хорошего господина себе найдешь, а то и мужа! Эй, господа любезнейшие, видите, какая грудь, да! И не смотрите, что маленькая, зато какие соски, какая форма… и упругая, да-да, упругая… Вот, благороднейший вьюнош, потрогай сам, убедись!
Сойдя с помоста, работорговец увлек за собой Аниту и ухватил за руку Линя, приложил ладонь парня к девичьей груди, заглядывая в глаза преданно и нагло, словно только что стащивший со стола котлету любимый хозяйский кот:
– Ну, как? Убедился? Упругая? Ну, что я говорил?! Бери, покупай, в цене сойдемся.
Ушлый работорговец уже хлопал ошарашенного юношу по плечу, а вокруг собрались любопытные: торговцы речной рыбой, зеленщики, какие-то воины, бродяги, мальчишки. Смотрели, конечно, не на близнецов – на голую девку, но, тем не менее, лазутчики чувствовали себя не в своей тарелке.
Горшеня, оглянувшись по сторонам, потянул брата за рукав:
– Пойдем-ка отсель, пожалуй.
– Э, любезнейший, – Линь наконец тоже сообразил, что пора ретироваться. – Невольница твоя не плоха, только вот не думаю, что у меня хватит серебра, чтоб ее купить.
– Купи меня, милый! – рабыня с неожиданной твердостью ухватила паренька за плечо, да так, что тот попятился, едва не упав. – Я буду тебе хорошей служанкой, наложницей, много чего я умею, знаю, возьми меня, пожалуйста, возьми, хозяин недорого отдаст, а твой дом будет славен добром…
– Дом, – Линь дернул плечом. – У меня и дома-то нет, дева! Я – воин, и сам ищу хозяина своему мечу.
– Так возьми меня на время! – упрямая девчонка, похоже, вовсе не собиралась упускать добычу. – Возьми, а? Я скрашу тебе убогость твоего воинского шатра.
Линь покачал головой – вот навязалась-то! Стоило только подойти. Странно, но сейчас, вблизи, девчонка эта, с выпирающими из боков ребрами, грязным животом и тощим задом, вовсе не казалась ему такой уж красавицей. Так себе, видали и покрасивее.
– Пусти, – угрюмо набычился Линь. – Пусти, кому сказал?! Нет у нас братом на тебя ни серебра, ни беличьих шкурок. Даже завалящейся медяхи не сыщется. Да и пора нам уже – дела, извиняйте.
Вырвавшись, отрок растолкал собравшуюся толпу и быстро зашагал прочь, следом за братом.
Проводив парней задумчивым взглядом, сутулый работорговец разрешил рабыне одеться, после чего подозвал двух ошивавшихся неподалеку мальчишек – замарашек в рубищах:
– Видали близнецов?
– Угу, – ребята дружно кивнули.
– Ты, Кредан, тотчас же беги следом, потом вернешься, доложишь, куда пошли. Ну! Что стоишь-то?
– А-а-а…
– Ага… Монеты ждешь? Вот тебе монета. Потом получишь еще. Беги!
Сунув медяху за щеку, мальчишка быстро умчался.
– Теперь – ты, – работорговец посмотрел на второго. – Знаешь виллу наместника? Ну, бывшего римского?
– Там же гепиды!
– Они и нужны. Спросишь сотника Хаскинда, скажешь, что от меня, и доложишь о близнецах – он про них спрашивал. Пусть присылает воинов. Ну! Ты-то что глаза выкатил? Ах, да… Извини, забыл – вот тебе монетка.
Время от времени посматривая в небо, князь Радомир нервно прохаживался вокруг разбитого на лесной опушке шатра. Солнце уже висело над горизонтом, и черные тени деревьев тянулись до самой реки. Впрочем, так просто казалось. А вот скоро стемнеет – и это уже не казалось, это уже была явь, и князь уже начинал волноваться – лазутчики все еще не явились.
– Да где их черти носят? – угрюмо бормотал молодой человек. – Давно бы пора было прийти. Случилось что-то? Все может быть, все…
– Кого ты послал, милый? – выбралась из шатра Хильда.
В вычищенной тунике, шерстяной, темно-коричневой, надетой поверх нижней, желтой, в накинутом на плечи плаще, темно-голубом – в цвет глаз – с куньим подбоем, юная женщина была чудо как хороша! Тонкий, с золотыми бляшками, пояс, стягивал стройную фигурку, серебряный обруч на голове собирал волосы, золотившиеся вечерними отблесками солнца, глаза сияли, губы тронула едва заметная улыбка, такая домашняя, милая… Такая, что Радомир невольно улыбнулся в ответ:
– Какая ж ты у меня красавица, милая!
– Я спросила – ты не ответил, – опустив пушистые ресницы, мягко напомнила княгиня.
– Что? – князь хлопнул себя по затылку. – Я послал Линя с Горшению!
Хильда вскинула голову:
– Этих?!
– А что? – удивился Рад. – Они у меня самые умные, и не с такими делами справлялись.
– Дело не в том, что умные, – встревоженно промолвила княгиня. – А в том, что – близнецы. Этот висилоусый гепид Хаскинд и его воины… они мне очень не понравились. Думаешь, они не запомнили близнецов? И, зря устроив засаду на римской дороге, не сообразили, что делать дальше? Где искать нас или наших людей.
– Но… близнецов они видели мельком! – с досадой осознавая свою ошибку, попытался оправдаться Рад. – Думаю, вряд ли запомнили.
– Зря так думаешь, – Хильда выговаривала мужу твердо и жестко. Имела право, ведь этот мир от рождения был – ее, и знала она его куда лучше князя.
– Гепиды, несомненно, запомнили тебя, меня, Саргану – мы уж слишком приметные, выделяемся среди всех. Но так же выделяются и близнецы. Если б ты послал из них кого-то одного – тогда другое дело, тогда бы, может, и не вспомнили, а так…
Князь покусал губу:
– Да ладно тебе, милая. Может, придут еще?
– Может… но вряд ли, – княгиня жестко прищурилась. – Я бы посоветовала сменить место ночлега… И даже – пробраться в Альба-Регий! Прямо сейчас, чтоб успеть к ночи или к раннему утру. Если завтра нас будут искать, то уж явно – не в городе.
– Ты думаешь, близнецы нас выдадут? – Смотря как их пытать. Можно вообще не пытать – опоить травами. Поверь, милый, гепиды это умеют.
Они вошли в город ночью, ведя коней под уздцы в лунном призрачном свете. Кругом стояла полная тишь, в урочищах клубился густой туман, а в черно-синем небе холодно блестели звезды. Альба-Регий чернел впереди, у реки, грудой разваленных стен – сам же Аттила когда-то и постарался, перед тем, как город стал гуннским. А ныне, после смерти Эллака, Альба-Регий принадлежал гепидам и был ими захвачен не так давно – не прошло и полугода, так что не успели еще заново возвести стены. Да и собирались ли? Рад сомневался – зачем варварам лишняя возня? Да и что можно защищать в давно разграбленном городе?
Шли осторожно и тихо, выслав вперед данов – у тех просто нюх был на ночные пути-дорожки! Тем более, имелась определенная уверенность в том, что сейчас, ночью, «юные отморозки» зря махать мечами не станут, невместно, не по обычаю: нападать на спящих – последнее дело, годное только нидингам, истинному же воину пристало брать победу в честном бою!
Оставшиеся в живых после всех передряг местные жители по ночам из своих домов-хижин выходить не рисковали, завоеватели же проводили время по корчмам – когда путники подошли к самому городу, где-то совсем рядом послышалась удалая песня.
– Вот и нам бы сейчас в корчму, – фыркнул себе под нос князь. – Точнее говоря – на постоялый двор косого – или хромого – иллирийца.
– Кривого иллирийца, князь, – Саргана оглянулась на голос. – Скоро мы туда как раз и явимся. Об Ашире узнаем, а вот, где искать твоих людей… да и стоит ли?
– Стоит. Впрочем, это уже моя забота.
Обойдя разрушенную воротную башню, путники вошли в город и, ведомые гуннской воительницей, сразу же свернули на одну из маленьких улочек, настолько узкую и кривую, насколько и грязную – под ногам чавкало, а пахло вокруг так, что, пожалуй, даже в аду запах был бы лучше.
– Ну и вонь! – поморщился князь. – И как только они тут живут, бедолаги?
– Обычный запашок, милый, – хмыкнула позади Хильда. – Навоз да дерьмо – что тут такого неприятного?
– Ну, уж кому как!
– Хватит вам спорить, – вглядываясь во тьму, промолвила воительница. – Теперь во-он по той улице – и уже пришли. Боги нам нынче помогают, луна яркая – хорошо видать.
Кому как! – снова хотел воскликнуть князь, но сдержался и ничего не сказал, только подумал. Он-то сам сейчас едва-едва что-то мог разглядеть, но раз Саргана сказала, что ей все хорошо видно, что ж – значит, так оно и есть.
Где-то совсем рядом, громыхнув цепью, зашелся в долгом и злобном лае сторожевой пес. Рад даже за меч схватился, показалось – псина вот-вот выскочит из темноты, бросится, прыгнет…
– Кого там черт несет? – нелюбезно осведомились откуда-то – как, приглядевшись, уловил Рад – из-за ограды. – Ты, Хасмунд? Поздно пришел – пиво-то все уже вылакали.
– Тс-с! – прошептала Саргана. – Я сейчас пойду одна… потом позову. Не нужно, чтоб здесь нас видели лишние.
– Эй, Хасмунд! – продолжали разоряться за оградой.
Нет, вот умолкли. Послышался звук струи, кряхтение… Снова заорали:
– Хасмунд! Да хватит тут… Ой… Это не…
Выдох… или вздох. Короткий и последний. И мягкий звук падающего тела. Видать, воительница достала бедолагу ножом, на такие штуки она была мастерица.
Что-то скрипнуло, и Саргана тихо позвала:
– Идите на голос – тут дверь.
Дверь оказалась узенькой калиткой, через которую, мысленно чертыхаясь, Радомир еле протиснулся, а затем обернулся – помочь Хильде, да та уже пролезла и сама, не нуждаясь ни в чьей помощи.
– Осторожнее, не споткнитесь, тут тело. Поня-атно…
– Пусть твои люди охраняют задний двор и наших коней, князь.
– Добро.
– Своих я пошлю к главным воротам. Мы же с тобой и княгиней явимся в хозяйский дом. Сейчас как раз такой случай – чем больше женщин, тем лучше. Меньше подозрений! Но… готовься ко всему.
– Всегда готов! – бодро отрапортовал Радомир.
«Пионер – всем ребятам пример» – как непременно съязвил бы по такому случаю приснопамятный старшина Дормидонт Кондратьевич.
– Разговаривать с корчмарем буду я, – уже подходя к крыльцу длинного и приземистого строения с похожей на перевернутую баржу крышей, шепотом предупредила Саргана. – Госпожа Хильда, иди следом за мной. Сейчас будем проситься переночевать. Говорить по-крестьянски умеешь?
– Как это – по-крестьянски?
– Ну, по-простому. Как простолюдины говорят, к примеру не «мы пошли спать», а «мы спасть по шли».
– А-а-а, – покивала княгиня. – Так я умею.
– Ну, тогда говори… – вздохнув, воительница что есть силы заколошматила кулаками в крепкую, похоже что дубовую, створку. – Ой, пустите, пустите переночевать, люди добрые!
– Да! Пустите! – подала голос Хильда.
Рад только хмыкнул – тоже еще, артистки погорелого театра миниатюр выискались! Кстати, а пса-то больше слышно не было. Вдалеке, и даже где-то поблизости лаяли, да, но вот здесь… Что и говорить, Саргана свое дело знала.
– Кто там блажит? – судя по уверенному и громкому голосу, к дверям подошел сам хозяин. – Кто ломится, спрашиваю?
– Мы… торговки… маркитантки… Издалека пришли.
– Откуда издалека-то?
– С постоялого двора Корубия Пуще Лета. Нас оттуда выгнали, сказали, что много пьем.
– О, как! – удивились за дверью. – Ну, у меня тоже пить нечего, да и времечко сейчас… уже и утро скоро.
– Ладно, – хмыкнула воительница. – Тогда мы в другое место пойдем, спи себе спокойно, одноглазое позорище Иллирии. Спи!
Неожиданно для князя сии слова возымели на кабатчика самое благотворное действие.
– Эй, эй, хватит ругаться-то! Много вас там?
– Да всего двое. Подруженька, подай голос!
– Да-да! – в арию вступила Хильда. – Мы пришли из… мы издалека пришли.
– Ладно, черт с вами, – наконец решился хозяин корчмы. – Заходите, только предупреждаю – разносолов у меня нет, да и насчет выпивки… разве только брага.
– Ничего, мы и брагу попить со… согласны выпить.
Дверь отворилась, и в темное пространство двора выплеснулся отсвет тусклого зеленоватого пламени – трактирщик держал в левой руке светильник, в правой же сжимал изрядных размеров кинжал.
– А говорили, что двое. Этот еще… Саргана?!
– Узнал.
– Почему ж ты сразу не…
– Пошли в дом, там и поговорим – здесь могут быть лишние уши.
– Но…
– Пошли, говорю! И не бойся ничего, иллириец, когда я тебя обманывала?
Войдя в корчму, путники очутились в длинной и узкой зале, освещенной лишь тем светильником, что держал в руке кабатчик – приземистый широкоплечий толстяк с толстыми губами, носом картошкой и выбитым левым глазом.
– Я сейчас распоряжусь насчет пищи и выпивки, – усадив незваных гостей за стол, кинулся было толстяк.
– Нет, иллириец, – воительница покачала головой. – Ты сядешь сейчас с нами, тут мы и поговорим. Недолго, не до утра. Спрошу тебя кое-что, а потом… потом мы уйдем. Только не надо звать слуг, хорошо?
Трактирщик – видно, что через силу – кивнул:
– Ладно.
Поставив светильник – обычный, римский, похожий на заварочный чайник – на стол, уселся на скамью рядом, глянув на воительницу с явным страхом. Да-а, по всему видать, знавал он ее неплохо, потому так и смотрел – как на змею, ядовитейшую гадину, случайно вползшую в дом. Разве что от страха не трясся и зубами не стучал, но был уже вот-вот, на грани.
– А говорили, ты погибла с Эллаком.
– Я ушла от него два года назад. И ты об этом прекрасно знаешь, Казбай.
– Да. Знаю. Я…
– Тогда почему спрашиваешь? Молчи, я сама спрошу. Ашир, бывший палач, он к тебе часто заходит? Кабатчик дернул шеей:
– Заходил, моя госпожа. И довольно часто.
– Ты сказал – заходил? Где же он сейчас?
– Думаю, что в лучшем мире… хотя, может, и в худшем. Воительница сверкнула глазами:
– Он что же, умер?
– Умер, моя госпожа, – встав, поклонился трактирщик. – Еще полгода назад. Саргана гневно хватила рукой по столу:
– Вот так дела! Вот незадача-то! Его что же, кто-то убил?
– Нет, госпожа, – Казбай покачал головою. – Просто из Галлии вернулся отряд… и воины начали умирать, и многие умерли вместе с ними.
– Понятно, – отрывисто кивнула гуннка. – Как же тебе удалось уцелеть?
– Только молитвой.
– Хорошо, – подумав, воительница с досадою сдвинула брови. – Теперь мы уйдем. Но, прежде мой друг тебя тоже кое о ком спросит.
– Спрошу, – Радомир пристально взглянул на владельца корчмы. – Сегодня к тебе заходили отроки, двое парней, близнецы…
– Никто ко мне не захо…
– Вот только не надо лгать, иллириец, – мягко, словно гюрза, Саргана выскользнула из-за стола, обвила толстую шею кабатчика рукою с зажатым в ней кинжалом, прошептала, загадочно улыбаясь. – Советую говорить правду. Думай о себе и о своем деле. Что тебе до забот какого-то там Хаскинда?
Морщинистый лоб толстяка густо покрылся потом:
– Ты и про него знаешь?
– Ну?! Так что скажешь про близнецов?
– Были… Они здесь были, – просипел трактирщик. – Убери кинжал, госпожа, я ведь говорю тебе все.
Воительница покладисто убрала клинок… правда, недалеко – переставила от шеи толстяка к его груди – к сердцу.
– Люди Хаскинда схватили их у меня во дворе, – косясь на кинжал, продолжил кабатчик. – Но я тут ни при чем, клянусь всеми святыми. Не знаю уж, чем ваши близнецы так Хаскинду навредили, однако их к нему на усадьбу и увели.
– На усадьбу? – переспросил князь. – Уважаемый, ты это сам видел или с чьих-то слов рассказываешь?
– Маил, мой слуга, видел. А куда еще их уводить-то? Туда, на усадьбу, всех недоимщиков обычно ведут и просто подозрительных тоже.
Незваные гости переглянулись.
– Я оставлю следить за тобой своих верных людей, иллириец, – убрав наконец кинжал, змеей прошипела Саргана. – Помни, если ты обманул… или вдруг захочешь предать…
– Я все понял! Все понял, моя госпожа, все понял!
Трактирщик, конечно же, был рад, выпроваживая всю свалившуюся на его голову компанию. Предупреждение воительницы должно было удержать его от соблазна послать слугу к тому же Хаскинду, предупредить, так сказать – прогнуться. Окажутся ли они действенными? Скорее всего – да. Князь покачал головой, уважительно оглядываясь на задержавшуюся с кабатчиком гуннскую вдовушку. О чем там они шептались еще? Кстати, Хильда оказалась там же, рядом, якобы споткнулась… поднялась…
Иллириец куда-то отлучился… но быстро вернулся, что-то сунул Саргане, Радомир в это время снимал со двора свои караулы… то же самое сделала и воительница.
Торопилась:
– Мы должны проникнуть в усадьбу Хаскинда еще до утра. Натиск и быстрота – вот залог нашей победы.
Вот с этими словами можно было полностью согласиться. Князь прищурился, хотя еще даже не начинало светать, лишь луна по-прежнему серебрилась в призрачно-темном небе, словно глаз жуткого оборотня. Зачем Саргана помогала князю и сейчас, в этом, сугубо его личном, деле? Ведь близнецы для нее были никем. Просто не могла иначе? Или…
– Идемте, идемте, – поторапливала воительница. – Скоро уже начнет светать.
– А ты знаешь, где эта усадьба, Саргана?
– Я знаю, где вилла наместника. Усадьба Хаскинда может быть только там.
Небо уже становилось синим, потом – голубым, белым, а на востоке – алело, и тронутые оранжево-желтыми лучиками облака возвещали о скором начале дня.
– Мы на месте, – выехав за разрушенные ворота, воительница показала вперед рукою. – Сразу за той рощицей – вилла.
Князь махнул рукой:
– Едем! Вперед!.. Там может быть стража?
– Не думаю. Кого здесь бояться гепидам?
Застучали копыта гуннский коней. Позади, стараясь не отставать, бежали словене – пешие. Мирослав, Хотонег, Отнег, Домаш и иже с ними. Даны – Готбольд и Ракса – впереди всех. Вот только близнецов не хватало, за ними и шли – выручать.
– Саргана взяла у кабатчика ветку омелы, – нагнав мужа, негромко сообщила Хильда.
– Омела? – удивился князь. – Зачем ей понадобилась омела?
– Не знаю, милый. Быть может – для колдовства.

Глава 10
Весна 455 г. Паннония
Загадки

Опустившись в широкое римское кресло, вислоусый Хаскинд, сын славного Гаттаурда, блаженно протянул ноги к горящему очагу, сложенному из круглых речных камней прямо в триклиниуме, вместо некогда стоявшей там жаровни. Дым от очага, чадя, расползался по стенам, некогда украшенным великолепным орнаментом, ныне же закопченным до полного безобразия, превратившимся из цветных в маслянисто-черные от сажи. Столь же черным были и края пролома, пробитого в стене специально для выхода дыма.
Напротив очага, у стены, притулился невысокий стол, явно сколоченный наспех уже новыми хозяевами виллы, остальная мебель была безжалостно сожжена вся, кроме невысокого обеденного ложа, одного из трех, что не так уж и давно составляли неотъемлемую часть триклиниума, служа гостеприимным хозяевам и их гостям. Можно себе представить, какие изысканные яства вкушались здесь, какие вина пились, какая звучала музыка, как плясали молодые танцовщицы, приглашенные для услады гостей. Услады отнюдь не плотской, трогать руками девушек не разрешалось, не принято было, для плотских утех в достатке имелись и проститутки, жрицы свободной любви, искусство танцовщиц же стоило слишком дорого.
Увы, те благословенные времена канули в лету, и ныне, вместо утонченного франта-наместника, в кресле сидел варварский сотник – грязный, дурно пахнущий и напрочь лишенный всех тех приятный манер, что составляли и составляют изысканный лоск высшего света. Хотя Хаскинд тоже был не из простых, исполняя обязанности того, что был здесь поставлен римлянами, однако служа не империи, а своему вождю, такому же варвару, гепиду.
Сотник потянулся, зевнул, с удовольствием глядя, как от мокрых, свиной кожи, башмаков повалил густой пар. Пусть, пусть сушатся, да неплохо бы просушить и платье, хотя бы скинуть плащ, однако не сейчас, позже, когда все прогреется, слуги ведь разожгли очаг совсем недавно, буквально только что.
Черт, ветер, сквозняк! Так и заболеть недолго, а потом и отправиться на тот свет, как произошло уже со многими… Слава богу, хоть незнающий пощады мор отступил, ушел на восток, в бескрайние гуннские степи. Так этим поганым язычникам и надо!
Пламя в очаге снова дернулось, кто-то кашлянул, показавшись в дверном проеме. Хаскинд обернулся:
– А, это ты, Герульф. Что-то хотел спросить?
– Да, мой вождь, – поклонясь, в триклиниум вошел молодой варвар в длинной, ниже колен, тунике с заляпанным грязью подолом. Длинные волосы его были заплетены в падающие на грудь косы, на широком поясе, кроме кинжала, болтались еще яшмовая чернильница, ключи и несколько – пучком – перьев. Судя по всему, сей молодой человек – несомненно, грамотный – являлся чем-то вроде управляющего при своем господине.
– Ну? – Хаскинд нетерпеливо дернул шеей. – Спрашивай же!
– Что делать с пленниками, мой господин? Здешний эргастул не очень надежен… может быть, запереть их в амбаре, в том, где мы хранили вино? Или…
Не дослушав, сотник махнул рукой:
– Нет! Незачем их запирать. Пусть ведут сюда, тут и поговорим. Да, и палача не забудьте.
– Слушаюсь, мой господин, – снова поклонясь, Герульф удалился.
Где-то в атриуме послышались гулкие голоса, потом раздались шаги, и в таблиниум, испросив разрешения, вошли дюжие воины, ведя двух связанных близнецов-подростков. Рукав туники одного из них был оторван, и на предплечье густо запеклась кровь. У другого же под левым глазом красовался изрядный синяк.
Не вставая с кресла, Хаскинд указал пальцем:
– Одного – вот этого – в угол, другого – пытать. Надеюсь, ты, Эткар, захватил с собой плеть?
– Она у меня всегда с собой, мой вождь! – громко хохотнул высоченный, под потолок, детина с тупым бритым лицом и нехорошим взглядом, как видно, он и был тут палачом.
По его знаку, воины сорвали с одного из пленников тунику и разложили бедолагу на ложе, привязав по рукам и ногам. Расторопный мажордом Герульф притащил треногу, поставил, зажег от пламени очага светильник и, умостившись за столом, приготовился записывать.
– А вот этого не надо, – хмуро оглянулся сотник. – Иди, Герульф, займись другими делами. И вы все – прочь, ждите, когда позову. Останься только ты, Эткар.
Воины с мажордомом поспешно удалились, в атриуме снова зазвучали голоса, а вот донесся и смех, быстро, впрочем, удалившийся.
Нагнувшись к огню, Хаскинд зябко потер ладони и, кивнув палачу, молвил:
– Приступай. Ну, что смотришь? Вытащив кнут, детинушка поклонился:
– Как ты хочешь, мой господин, чтоб я его ударил? Единым ударом перешибить позвоночник или…
– Нет! Не надо ничего перешибать… по крайней мере – пока. Просто постегай, так, для начала беседы. Усмехнувшись, палач со свистом раскрутил над собой кнут и ударил… Лопнула кожа, брызнула кровь, несчастный пленник дернулся, закусил губы…
Еще удар! Полетели вокруг красные брызги. Еще… Еще… Еще…
– Брате! – закричал в углу второй.
– Хватит, – тут же приказал Хаскинд и, мягко улыбнувшись, повернулся к кричавшему. – Вот с тобой мы и поговорим. А братца твоего будут бить, если твой ответ мне не понравится, усек?
Парнишка хмуро кивнул. Сотник снова потер руки:
– Ну, вот и славненько. Итак, к кому и зачем вы шли?
– Ты ж знаешь, – искоса посматривая на брата, по-готски отозвался из угла Линь. – Искали постоялый двор. Нашли. Только договориться нам с хозяином не удалось – твои воины помешали.
– Пусть так, – Хаскинд задумчиво потеребил ус. – Ну, вот, нашли бы, переночевали. А дальше? Зачем вы вообще явились сюда из вашего далекого далека?
– У нас страшный мор, – пожал плечами юноша. Сотник на всякий случай отодвинулся:
– Ах да, да, ваш хевдинг рассказывал. От мора, значит, бежали? Ну-ну… А потом? Что бы вы стали делать?
– Нанялись бы на службу к какому-нибудь славному вождю… да хоть к вашему Ардариху! – ни секунды не сомневаясь, выпалил Линь.
– Ага-ага… И Саргана со своими гуннами нанялась бы?
– За нее не скажу.
Помотав головой, сотник понизил голос до шепота и вкрадчиво спросил:
– А она, случайно, не искала некоего Ашира? Подросток удивленно моргнул:
– Кого?
– Эткар!!!
Свист плети. Удар. Кровь… и стон. Пока еще – еле слышный.
– Хватит! Варвар приподнялся в кресле:
– Сейчас мой палач медленно забьет твоего брата до смерти. А потом наступит твоя очередь, ты понял?
– Но за что?! Я же говорю правду!
– Ой ли? – недоверчиво прищурившись, Хаскинд почесал подбородок. – А я вот думаю, что не всю. Сказать вам, зачем сюда явился ваш вождь, все вы, и Саргана? Вы хотите отыскать могилу повелителя Аттилы! Отыскать и разграбить. Так вот, спрашиваю – кого из людей Ашира вы уже нашли? Что молчишь? Эткар!
Со свистом опустилась плеть.
– Слышали? – идущий впереди князь обернулся. – Там, впереди, кто-то есть. Вон за той яблоней – похоже, вход. И стража. Только какая-то беспечная – один что-то пьет, другой спит, третий что-то рассказывает. Ах, нет на них хорошего старшины!
– Ты прав, князь, – шепотом согласилась Саргана. – Стражи беспечны, однако гепидам здесь некого и нечего опасаться. Разве что гнилой смерти – так от нее стражи не защитят. Так идем, ворвемся!
– Нет, – Рад покачал головой и задумался, оглядываясь на скрывающихся за кустами воинов – словен и данов. Лучники гунны остались в долине и должны были прикрывать отход.
Насколько смог уже убедиться князь, резиденция, где некогда располагался римский наместник, представляла собой типичную римскую виллу со всеми строениями и загородным домом – уютным двухэтажным особнячком, окруженным великолепным садом, ныне наполовину вырубленным и изрядно загаженным. Ворота в дом – где и находились стражники – были распахнуты настежь, сразу за ними, как представлял себе Рад, располагался обширный вестибюль с квадратным бассейном и провалом в крыше – атриум, затем анфиладой тянулись прочие комнаты – ларариум, триклиниум, детская, каморки слуг. На втором этаже располагались спальни, и кухня с водяной уборной, так сказать – ватерклозетом.
Где могли держать пленников? Да где угодно и, скорее всего, во дворе, в одном из многочисленных амбаров, эргастуле… который уже должны были осмотреть даны… Ага, вот они, вернулись.
– Ну, как там, парни? – Пусто. Да и невозможно там никого держать – развалины одни кругом.
Понятно. Значит – где-то в доме. Где? Опять же – где угодно, дом-то не маленький. Надо туда проникнуть, и незаметно от стражей. Потолковать с хозяином – тем же Хаскиндом, раз уж тут его люди постарались. Вдумчиво этак потолковать, взять тепленького, спросонья.
Князь посмотрел в небо. Скоро, уже совсем скоро, взойдет солнце, а варвары поднимались с рассветом – не столь уж и много времени оставалось. В дом можно проникнуть черным ходом, тем, что предназначался для слуг. С заднего двора и зайти.
– Конунг!
– А? – обернувшись, князь посмотрел на веснушчатую физиономию юного дана Готбольда, парня, при всех его недостатках, куда более серьезного, нежели его приятель, хохотун Ракса. – Хочешь что-то сказать? Говори.
– Там, с той стороны, из дыры в стене идет дым. И слышатся чьи-то голоса.
– Ага, – сразу же насторожился Рад. – Дым, говоришь…
Кто-то в этом домике поднялся слишком уж рано! Или вообще не ложился. А что делал?
– Идем, – шепотом приказал князь. – Показывайте, где там ваш дым.
Вслед за данами воины во главе с Радмиром и Сарганой обошли дом слева, где в стене особняка и впрямь была пробита изрядная дырища, сквозь которую валил дым. Что и понятно – греется кто-то, все-таки по ночам зябко, тем более – в каменном-то строении. Выпендрился наместник, мог ведь и из бревен домик сложить, леса тут, неподалеку, в достатке. А не хватит своего, так рядом Реция, Дакия, Норик – тоже лесные края.
Чу! Там, внутри – как прикинул Рад, в триклиниуме – что-то треснуло. По крайней мере, именно таким показался донесшийся странный звук. А потом сразу же послышались голоса.
– Похоже, они там, – прошептал князь. – Где-то здесь должен быть вход для слуг. Поищите!
Искать не пришлось долго, дверца открылась сама, изнутри. Пригнувшись, из дому вышел молодой человек в длинной тунике, с темными, заплетенными в две косы, волосами. Узкая физиономия его напоминала вовсе не безжалостный лик воина, а, скорее, физиономию озабоченного хозяйской прибылью клерка. Было в нем что-то такое, холуйское и вместе с тем – заносчивое. Как у клерка, когда он на своем новеньком авто едет – король, орел римский! А как на ковер к начальству – так и хвост собачий рад себе отрастить, помахать, выказать чрезвычайнейшую преданность.
Рад махнул словенам. Кто-то – Отнег – кивнул, и все парни неслышно прокрались в сад, куда, по узкой, довольно-таки захламленной, аллейке уже направлялся незнакомый молодой человек. Там его и взяли – быстро, ловко и, как говорится – «без шума и пыли». Просто придушили чуть-чуть, притащили за куст акации, к князю, похлопали ладонями по щекам.
Быстро придя в себя, парень закашлялся.
– Тс-с! – ласково улыбаясь, Радомир приставил к его горлу кинжал. – Хочешь жить?
«Клерк» отрывисто закивал, в темных глазах его вспыхнул ужас. Нет, он не был похож на германца, скорее, из местных… или, какая-то смесь, метис…
– Где близнецы? – по-готски осведомился князь. – Полагаю, в триклиниуме, так?
– Так…
– Кто еще с ними?
– Х-хозяин… Хаскинд… и Эткар, палач…
– Ах, палач? Веди! Готбольд, Ракса – присмотрите за ним.

Низкий – Рад едва не ударился головой – вход, темная анфилада комнат – узеньких, грязных. Чьи-то отдаленные голоса. В атриуме… и ближе, в трапезной. И кто там с утра пораньше трапезничает?
Странный свист… удар… Плеть?
– Ну, говори? Не желаешь?
– Не знаю я никакого Ашира! Свист… Стон! Выкрики!
– Да покарают вас боги-и-и-и!!!
Боги и покарали. В лице явившейся как нельзя вовремя дружины. Здоровенный детина палач неожиданно оказался проворным: почуяв что-то неладное, бросил плеть и, выхватив из-за пояса меч, ткнул им в темноту меж косяками, едва не поразив Радомира в грудь. Князь успел уклониться и в свою очередь нанес удар, угодив врагу в сердце. Туда, собственно говоря, и целил – чтоб без лишнего шума. Так же быстро управились и с Хаскиндом даны – вислоусый рванулся, хотел закричать. И что было делать? Уж, конечно, ножом по горлу. А как? Жаль, конечно, местный вождь, наверное, много о чем мог поведать. Если б захотел. А если бы нет? Закаленного во множестве битв воина не смогли бы сломить никакие пытки.
– Линь! Господи…
– Княже!
– Что с Горшенею… а-а-а, вот он. Отвязывайте бедолагу, – Рад присел рядом с несчастным и быстро спросил: – Ну что, можешь идти?
– Смогу, – через силу улыбнулся подросток. – Только спина сильно саднит. Он пошатнулся, и князь махнул рукою дружинникам:
– Подхватите.
– Нам пора уходить, – втянув воздух ноздрями, тихо сказала Саргана. – Скоро в доме все встанут.
– Да, пора, – согласно кивнув, Радомир повернулся к данам. – У нас ведь есть проводник… пленник… Покажет удобный путь.
Даны неожиданно замешкались, переглянулись, князь покуда не обращал на них внимания, шагая следом за своей дружиной. Выбраться из дома в сад, а уж дальше… дальше пусть пленник покажет дорогу. Что ж, хоть этот «язык» есть. Несомненно, с ним можно будет потолковать.

Рыжий край солнца уже показался за дальним лесом, разливая по кучевым облакам золотисто-оранжевое сияние, высветлилось небо, и бледные тени луны и звезд спешили уйти на покой. День обещался быть теплым, однако сейчас под ногами поскрипывал иней.
Останавливаясь у разрушенной ограды, за яблонями и бурно разросшейся акацией, Радомир приказал привести пленного. Однако так его и не дождался. Даны ведь не зря мялись.
– Мы… Если хочешь, конунг, мы перевернем весь дом!
– Ага, – недобро прищурился князь. – Упустили, значит?
– Он как-то так растворился… Оборотень! Как есть – оборотень.
– Ну да, ну да, оборотень, а как же. Ладно, черт с ним – уходим так же, как и пришли.
Да, конечно, завоеватели расслабились и не ждали никакого подвоха. Заняли оставшиеся не разрушенными особняки и виллы, да и жили в свое удовольствие, в ожидании, когда великий и славный Ардарих-конунг – победитель самого Эллака! – позовет в новый поход за добычей и славой. Уже совсем скоро наступит настоящая весна, просохнут дороги, станут доступными перевалы, и тогда… И вот тогда… Тогда снова сверкающий клинок в руке, верный конь и надежные товарищи, боевое братство! И битвы, сладостное упоение битв, головы побежденных врагов, бессмертная слава и добыча, добыча, добыча! Табуны лошадей, дорогое оружие, серебро, золото и драгоценные камни, красивые девственницы-рабыни. О, скорей бы! О, сколь сладостным будет это время! Не то, что сейчас – прозябание, да еще Ардарих-конунг требует собирать какую-то дань.
Не было у завоевателей гепидов врагов в Паннонии. Некогда грозных гуннов разбили, заставив бежать в свои степи, готы… готы частью ушли в Испанию, а частью – в Дакию, рядом, конечно, но не так, чтоб очень уж близко. Да и неудобно совершать набеги ранней весной.
Вот и расслабились гепиды Ардариха, жировали, даже самих себя охранять не старались – а от кого? Настоящих врагов пока не было, а местных жителей завоеватели презирали. Скот. Покорный домашний скот. Давно прошли те времена, когда буйные иллирийцы и даки грозили самой империи, тогда еще могучей и сильной.
Радомир все это хорошо себе представлял, а потому и рассчитывал на удачу. Что, в общем-то, и произошло. Правда, пленника упустили… и теперь нужно было поторапливаться, ожидая погони.
– Ну, как? – из буковых зарослей выскочила навстречу возвращающимся воинам Хильда. – Вижу, удачно. Погони нет?
Спрыгнув с коня, князь чмокнул жену в щеку:
– Думаю – скоро будет. Едем!
По совету Сарганы, решили разделиться и встретиться через три дня на берегу Савы-реки. Гунны вместе со своей воительницей должны были отвлечь погоню, увести на своих быстрых конях в бескрайнюю пушту, а дружина Радомира тем временем отправлялась совсем другим путем – к Данубию, к отрогам не слишком далеких гор. Там и укрыться, и ждать. А потом идти в славный город Аквинкум.
– Если не дождетесь, идите сами, – напутствовала воительница. – Народу там хватает всякого. Только вот нас, гуннов, не любят – и в этом сложность. Слишком уж я приметная.
Рад даже улыбнулся – да уж!
– Но, помни, князь – время от времени присылай людей к Синей горе – там, где вы нас и будете сейчас дожидаться. Место пустынное, глухое, никто туда без особой нужды не суется.
– Прощай, – прыгнув в седло, князь махнул Саргане рукой. – Все же надеюсь – свидимся. Да поможет нам Господь.
– И все степные боги!
Гунны унеслись в пушту, расталкивая лошадьми высокую густую траву, серебряную, а местами уже цветущую – голубеющую. Горько пахло полынью, и колыхающая от ветра степь казалась бурным и холодным морем.
– Нам туда, – Радомир показал рукой на буковый перелесок, вдающийся в пушту узким нежно-зеленым клином. – Едем к Данубию, а там…
Эх, жаль с «языком» пролетели. Впрочем, зато в другом повезло – не потеряли еще пока никого из своих. Людей у Радомира-конунга было мало, приходилось беречь каждого, за каждого биться. Вот, как за близнецов.
Истерзанный плетью Горшеня, надо сказать, держался мужественно, не стонал, а Саргана, прощаясь, шепнула на ухо Хильде рецепт настоя из кореньев и трав. Княгинюшка не сдержала улыбки – она-то этот рецепт давно и без воительницы знала. Подъехав к избитому пареньку, наклонилась, погладила по голове:
– Ничего, милый, вылечим твою спину, заживет.
Горшеня улыбнулся довольно – не с каждым княгиня общается! Дальше пошел быстро, сноровисто, только вот иногда морщился – туника спину ела, так ведь не голым же идти, холодновато все же. Хотя ближе к обеду разжарило, тогда и устроили привал у ручья, на опушке. Славный тянулся кругом лес – густой, с буками, вязами, дубами, высоченными, почти что до самого неба. Подлесок тоже плотный: папоротники, ракитник, малина, смородина, бузина, можжевельник, орешники. Кое-где – на пустошах – вереск, а вдоль ручья – краснотал, бредина, вербочки. Уже проглядывали первые листья, но много было и вечнозеленого, а местами и вообще еще только набухали почки: у осины – острые, зелененькие, у ивы – серебристые, плотные, у ольхи – страшные, как змеиные головы. А в малиннике вообще – лохматые, словно головы у юных данов, Готбольда и Раксы.
Дальше шли краем леса – на лошадях-то неудобно сквозь чащу, тропки звериные – узкие, да и по краю-то коней большей частью под уздцы вели. Ручей расширился, журчал громко и весело, играл на перекатах радугой. Вдоль него и зашагали, явно в большую реку ручеек этот впадал, не сразу в Данубий, так в какой-нибудь из его притоков, так Саргана сказала. Как сказала, так и двигались, не очень-то ходко – в зарослях-то, как ни старайся, а невозможно быстрее. Берега у ручья густо заросли ивою – черноталом, ветлою, кустами-ветками желтыми, красными, вишневыми, с пушистыми сережками-почками, а кое-где – и с проклюнувшейся уже листвой, клейкой и нежной. Славное время – весна! Все пробуждалось, тянулось к солнцу, к высокому голубому небу.
А погони так и не было! Князь специально выставил в арьергарде наиболее толковых парней – Хотонега с Домушем. Хотел и Линя, да потом махнул рукой – пусть, если что, брату поможет, да и так, рядом пойдет, поддержит морально.
Не было погони, никто за отрядом не гнался, видать, Саргана хорошо исполнила свое дело – отвлекла погоню на себя. Что ж, дай ей, Боже, здоровья.
Даны сноровисто шли впереди всех, всматривались, шарились вокруг по кустам, меж деревьями, даже успевали охотиться – уже успели запромыслить пару куропаток и глухаря. Вот и ужин. На всех, конечно, не хватит, однако на ночевку-то можно и пораньше встать, порыбачить в ручье, поохотиться. Ах, красота!
Рад так и представил своих друзей туристов. Вот бы сейчас так же – прошли бы, местечко удобное присмотрели, развели костерок, дежурные уже б и котелки повесили, в один – забросили супец пакетный, в другой – крупу, тушеночку, в третий – чай. Валентиныч бы всех за дровами отправил, сложили бы у костра аккуратно поленницу, вещи – чтоб не валялись – в палатки, только «жорики» – мешочки для ложек-тарелок-кружек – где-нибудь на дереве на суку повесили, чтоб потом по рюкзакам не искать.
– Конунг! – чуть поотстав от напарника, выглянул впереди из кустов дан Готбольд. – Хочу сказать тебе кое-что, конунг.
– Слушаю.
– Там, в усадьбе… Мне показалась, будто Сарганагуннка и тот нидинг с косами, которого мы схватили, знакомы.
– Знакомы? – удивленно переспросил Радомир. – А с чего это ты взял?
– Воительница что-то шепнула ему… а я услыхал. А потом она сказала, что сама за пленным присмотрит… он как-то и потерялся, сбежал.
Князь прищурился:
– Так, значит, Саргана во всем виновата?
– Не знаю, конунг, виновата ли, но то, что они промеж собой шептались – слышал!
Рад задумался – интересная была информация. И главное – непонятная. Не похоже, чтоб Готбольд врал – к чему? Данов ведь за сбежавшего пленника особо не виноватили. Может, показалось? Ну, если б это были не воины, а туристы – тогда да, туристам могло и показаться, послышаться. Туристам, но не этим опытным, несмотря на возраст, воинам и охотникам! Людям этой эпохи вообще ничего никогда не казалось – обо всем, что видели и слышали, они судили уверенно и точно.
Тогда что же произошло? И в самом деле, тот странный парень, «клерк» оказался старым знакомым воительницы? А почему бы и нет? Может быть, он даже оказал ей раньше какую-то услугу, вот Саргана и отплатила добром… вызвав неминуемую погоню! Которую, однако, сама же взяла на себя. Да-да, именно так, что еще тут сказать? А ничего. Просто – благородная женщина. Не чересчур ли? Нет. Благородство – такое качество, которого много не бывает.
– Благодарю за сведения, славный Готбольд-воин. Теперь поспеши, присмотрите с Раксой годное для ночлега местечко.

Хильда уснула сразу же, как только голова ее коснулась брошенной в шатер переметной сумы. В ногах, в другой суме, находилась корона бургундов, все больше воспринимавшаяся сейчас Радом не как некий сакральный символ, а просто как драгоценная вещица, да, дорогая, но вполне обычная, которую можно было при нужде продать, обменять, поставить на кон в азартной игре в кости. Человеку двадцать первого века многие представления древних казались надуманными и смешными. Вот и Радомир, хоть и давно уже стал в этом мире своим, но, тем не менее, сохранил известную меру цинизма по отношению… да хоть к тому же венцу, один раз уже сыгравшему важную роль в жизни его и Хильды. И тем не менее…
Ласково погладив спящую супругу – умаялась за день, бедная – сам князь, однако, не спал – думал. И о загадочном поведении Сарганы в частности (что там за шашни со слугой и зачем воительнице омела?), но больше все же – о могиле Аттилы, которую нужно было найти как можно скорее. Найти, вернуть – вернуть? – корону, черт с ним, пусть подавится, раз уж так все сложилось, раз уж именно от этого действия почему-то зависит распространение чумного микроба. В двадцать первом веке над подобной идеей, конечно же, можно было бы и посмеяться, но здесь вся мистика воспринималась совершенно иначе – именно как реальность.
Могила… Насколько помнил Рад, труп грозного повелителя гуннов предали земле ночью, положив в три гроба – золотой, серебряный и железный, при этом специально для устройства могилы отвели русло реки, а потом опять пустили воду. Так, чтоб никто ничего никогда не нашел. Молодого человека заинтересовала сейчас, так сказать, материальная сторона всего этого дела. Интересно, гробы запаяны? Или там просто имеются крышки… скорее, последнее, хотя все может быть, и тогда надо бы позаботиться о необходимом инструменте – не мечами же вскрывать. Хотя, конечно, можно и так – закаленный клинок и не такое выдержит, но… но все же – благородный меч имеет иное предназначение, и честь клинка ронять не стоит. Значит, инструментарий: долото, пилки, клещи – это добро в любой кузнице можно найти.
Что еще? Сам по себе процесс… Вот, Саргана сказала – почти всех убили. А много ли нужно рабов для рытья могилы и самое главное – для отвода довольно широкой реки (Данубия, Савы?). Могила – ладно, а вот выстроить плотину – даже экскаватору не на один день работы. А экскаватора у могильщиков, естественно, не имелось, зато людская сила – в избытке. Сколько рабов равняется одному экскаватору? Нет, лучше так, сколько человеко-дней равно одному машинно-экскаваторному часу? Сколько землекопов выроют столько же, сколько экскаватор за день? Точно, конечно, сложновато прикинуть, одно ясно – что много. И вот этих всех невольников из соображения строгой секретности нужно убить! А потом избавиться и от стражников. Это м-м-м… по всем прикидкам никак не меньше двухсот человек, и то, если брать по минимуму. И куда делись трупы? Вот эти двести – по меньше мере двести – трупов, а скорее, и гораздо больше! Куда их вообще могли деть? Там же, в могиле, и оставить? Х-ха! Это сколько же тогда понадобится места? Тем более что Аттила – язычник, следовательно, в его могиле и так будет полно всяких убитых наложниц, рабынь, жен. Еще только землекопов и не хватало для полного счастья. Так куда же их тогда всех дели? Сожгли? Вряд ли – крематориев еще нет, да и чадить будет на всю округу – тоже еще, тайна. Зарыли где-нибудь неподалеку в общей яме? Они же рабы – сами ее и выкопали. Однако и это дело не такое простое, как кажется – двести человек с лопатами и кирками уж всяко смогут за себя постоять, случись что-то нехорошее. И пусть лопаты в эти времена – как и долгое время спустя – чисто деревянные, лишь с обитой железной полоской рабочей кромкой, что с того? И такой кромкой с размаху заехать – голову сшибить можно, и это еще не говоря о кирке. Опасное это дело, взять, и вот так просто угробить за раз двести человек – автоматического оружия нет, отравляющих газов – тоже. Тогда что еще можно? Утопить в реке? Ну, это еще больше мороки. Как же от них избавились-то? Отравили. Самый простой и безопасный способ, стопроцентно эффективный. Устроили после работы пир, после которого пирующие так и полегли под лавками без всяких признаков жизни, осталось только зарыть.
Ну, а тех, кто зарывал, можно умертвить и традиционными способами, скажем – поразить стрелами, дротиками, копьями заколоть, наконец.
Яд. Какой-то доступный и дешевый яд в необычно больших количествах. Если найти его следы… может быть, кто-то что-то слышал, догадывался. Придется пройтись по всем крупным городам, послушать сплетни, может, что и всплывет. К чему еще прислушаться? Объем работ. Нужны те же кирки, лопаты, мешки, в которых носят землю – тачки в эти времена еще не придумали. Все это нужно где-то закупить, привезти. И желательно – нет, просто обязательно – иметь знающего римского или греческого инженера – других тут пока просто нет. Без инженера, без толкового прораба ни черта с отводом реки не получится, диким кочевникам гуннам такое просто не под силу – нет у них ни технологии, ни умения. У гуннов нет… но гунны – это ведь не только кочевники, явившиеся из далеких азиатских степей. В большей степени, это всякий примкнувший к Аттиле сброд – германцы, словене да те же греки, к примеру. Приск Панийский, писатель и журналист, тоже ведь именовал себя гунном! До тех пор, пока ему это было выгодно.
Инженера с прорабом, конечно, потом ликвидировали, в этом сомнений нет. Опять же – из соображений секретности. Обоих могли пригласить из какой-нибудь империи, без разницы, Западной или Восточной. А могли и найти на месте. Но в последнем случае, это должны быть люди известные, уважаемые в силу достаточной редкости профессии. Их смерть… даже скажем так – исчезновение – просто не могло остаться незаметным. И в этом случае куда лучше было бы выписать специалистов из Рима. Ага! Если заранее знать о смерти Аттилы и об устройстве похорон! Тогда бы, конечно, подсуетились, пригласили бы… пока туда гонцы, пока – с инженером – обратно. Протух бы тем временем царственный труп, склизким бы стал, расползся!
Значит – местные инженер и прораб, местные! А это уже теплее, это уже не иголку в стоге сена искать, не запрятанную под речкой могилку. Понадобившиеся похоронной команде специалисты, в силу специфики ремесла, конечно же, жили в каком-нибудь крупном городе, где их професия была бы востребованной, скажем, при строительстве и ремонте стен, городского водопровода и всего такого прочего. Значит, город должен быть – Город, а не какой-нибудь Мухосранск! Местный мегаполис с населением тысяч десять, а то и двадцать или даже поболе. В таком городе тоже непросто нужного человека найти, однако – можно. Инженер, он и в Африке инженер, а не какой-нибудь там мерчандайзер.
Итак: яд, инструменты, специалисты. И – большой город, желательно не очень-то далеко от предполагаемого места захоронения. Впрочем, Паннония, в принципе, не так уж и велика. Просто было бы логично не ехать за требующимся спецом, скажем, в соседний Норик или еще куда – триста верст киселя хлебать.
Самые крупные города… Первый, конечно – Аквинкум, потом – на севере, Карнутум, Карнут – если по-простому, еще есть Сирмиум, но тот еще дальше. Саргана ведь не зря именно сюда к нужному человеку ехала, к Аширу этому, палачу бывшему, увы, от чумы умершему. Но ведь и он же не просто так здесь ошивался – именно в этих местах, в Альба-Регие, который и на город-то не похож, а ближайший к нему – Аквинкум! Там, там и нужно искать.
Придя к такому выводу, молодой человек с облегчением смежил веки и тут же заснул, обняв рукою супругу. За тонкими стенками шатра ухала, кричала дурным голосом неясыть, вот захлопала крыльями – спикировала, видать, за тушканчиком или мышью. Что-то пискнуло, на том короткая жизнь грызуна и оборвалась.
Несший первую стражу Мирослав смачно зевнул и, чтобы не уснуть, принялся считать звезды, от чего еще больше поклонился в сон, и, едва не свалившись в овражек, решил прислушаться к лесным голосам, определить, где какой зверь, где какая птица. Неясыть с пискнувшей мышью угадал на раз, потом прислушался повнимательнее… кто-то урчал неподалеку… рысь? Она, она, кто же еще-то? Тут и горы рядом и долина – степь, пушта, всякого зверя и птицы хватает. Вот наверху, в небе, кто-то заклекотал – сокол-сапсан? Копчик? Или все же орел-ягнятник? Нет, орел куда как солидней клекочет, не так. Это сокол, и не из самых крупных, может быть даже – пустельга. Ага, ага – а вот и орел! Ночь светлая, звездная, вот и не спится. А вот и волки завыли… далеко, за ручьем где-то. Кто-то пробежал, простучал копытами – спугнутая волками косуля? Серна? Нет, скорее – кабан. Ну да, кабан – вон, захрипел, захрюкал.
Чу! А это что? Тоже копыта. И много, целое стадо. Нет, не олень, олени так громко не ходят, да ни один дикий зверь… О, Сварог и Сварожичи! Да это ж кони! Вражины! Погоня!
Мирослав встрепенулся – куда и сон пропал? Немедленно всех разбудить, и первым – князя.
Ужом протиснувшись меж кустов, молодой воин без всякого стеснения или страха откинул полог шатра повелителя – все сделал верно, как и было приказано Радомиром!
– Вставай, княже, беда! В степи скачет кто-то!
– Скачет? Тут же проснувшись, князь выскочил из шатра:
– Разбудить всех. Готовьтесь к бою.
Ну, вот она, погоня. Настигла наконец, не помогла и Саргана. Что ж – чего воительницу винить, в жизни всякое бывает.
Глядя, как выскакивают из шалашей воины, князь вытащил из ножен меч и улыбнулся: посмотрим еще, кто кого! Посмотрим.
– Всадников с дюжину, может, чуть больше, – доложил высланный в пушту востроглазый Линь. – Кто такие – не разобрать, темновато.
Мирослав радостно потер руки:
– Всего-то с дюжину? Ну, с этими-то мы сладим.
– Не говори «гоп», – резко осадил парня князь. – Это может быть лишь передовой отряд. Разведка. Всем соблюдать тишину, мои слова передавать по цепочке. Итак… Мирослав с Хотонегом и прочими – встаньте там, у ракитника, стеной. Линь… О, Горшеня, ты как?
– По добру, княже!
– Славно. Вам залечь с луками в овражке. Хильда – ты с ними. Стреляешь ты, я знаю, хорошо.
– Ни одна стрела мимо не пролетит, милый, – холодно улыбнулась красавица.
Рад покусал губы:
– Все готовы?
– Готовы, вождь!
– Что ж… Добро пожаловать, незваные гости!
Звук копыт приближался, уже хорошо слышным стало фырканье и ржанье коней, возгласы всадников.
– Знают, куда ехать, сволочи. Прямо на нас и скачут. – Радомир оглянулся к оврагу и махнул рукой. – Хильда, Горшеня, Линь. Как покажутся, вы и зачнете.
Снова заржала лошадь, на этот раз уже совсем близко – за черноталом. Вот-вот и враги покажутся, ворвутся в лагерь… Добро пожаловать, твари! «Погоня, погоня, колышется чад…»
В-вух-х!
Случайно сорвавшаяся с тетивы Линя стрела со свистом впилась в дерево.
Эх, рановато…

Клодиний Прист, хозяин доходного дома – инсулы, расположенного на самой окраине славного города Аквинкума, в последнее время имел все основания быть недовольным жизнью. Привычный римский мир рушился, рушился уже лет пять подряд, а то и десять, но вот после того, как гепиды разбили Эллака в битве при Недао-реке, стало совсем плохо, просто хуже некуда. Эллак еще о чем-то мечтал, еще хотел что-то сделать, быть может, даже основать великую – по типу римской – державу, о которой грезил его отец, великий завоеватель Аттила. Ардариху-конунгу ни о чем таком не мечталось, и это было видно: быстро приходили в запустение города, разрушались и грабились виллы, даже дороги – и те не ремонтировались, хотя, конечно, они еще и пару сотен лет могли служить без ремонта. И все же, тем не менее… Ардарих даже не установил каких-то общих законов – не счел нужным или просто забыл, что взять с варвара? И что получилось? А ничего хорошего – германские воины (гепиды и их союзники, среди которых кто только не числился) нагло врывались в дома, не брезгуя даже доходными, занимали лучшие комнаты, требовали еды и ни за что, конечно же, не платили, сколько ни жаловались бывшие граждане Аквинкума королевскому графу. Ардарих, увы, вел себя, как временщик, используя Паннонию лишь как место для передышки перед новым рывком.
Мир катился в пропасть, и Клодиний – не старый, в общем-то, еще человек – даже не собирался вкладываться в ремонт дома – а для кого было ремонтировать? Поскорее бы подросли дочери, выдать их замуж, желательно – за греческих купцов, приданое пока, слава богу, имелось, и не такое уж маленькое. Переехать куда-нибудь самому? В тот же Константинополь или Равенну? Однако инсулу ведь не потащишь с собой, в доходный дом бычью упряжку не запряжешь, не потащишь, не телега, шутка ли – четыре этажа! Целых четыре этажа. В Константинополе, в Риме, говорят, есть дома и повыше, однако Рим – это Рим, а не Аквинкум. Впрочем, и этот город – красивый… был, до прихода варваров. Кое-что, конечно, еще сохранилось, еще при Эллаке даже восстановили акведук – как радовался этому самый уважаемый жилец Клодиния, господин Марцелий Игун, наполовину иллириец, наполовину римлянин. Опытный строитель, зодчий, господин Марцелий чем только не занимался! И стены строил, и вел сложные расчеты мостов, составлял сметы. Акведук вот – тоже он ремонтировал, точнее – под его руководством. Славный, славный человек был Марцелий, что и говорить, и платил за жилье щедро и, самое главное, вовремя. Лучшие апартаменты занимал, почти половину второго этажа – несколько просторных комнат с широкими ложами, с собственной трапезной, даже с ванной! Чего в таких апартаментах не жить, коли средства позволяют? А средства позволяли, было время – и даже варвары платили щедро.
А после смерти великого владыки Аттилы – кстати, не такого и страшного, как те слухи, которые про него распускали – сам наследник Эллак поручил господину Игуну очень важное дело. Заплатил вперед, щедро, довольный жилец даже не удержался, похвастался, однако о полученном подряде ничего не сказал – сам еще не знал толком. Лишь попросил Клодиния послать мальчишку к северным воротам, там, рядом, жил в собственном доме всегдашний помощник Марцелия, некий Плиник.
Плиник тогда явился почти сразу – тучный такой человечище с черной густой бородой – они проговорили с жильцом весь вечер, а о чем, хозяин инсулы так толком и не понял, хотя старательно подслушивал: речь шла о каких-то сметах, расчетах, инструментах. Что-то там собирались строить в трех днях путь, на берегу Савы-реки – новый акведук или мост, или крепость. Ну, и ладно – пусть себе строят, Клодиний и прислушиваться перестал – подобные дела его мало интересовали.
А с утра Марцелий попрощался и сгинул. Не явился ни через три месяца, ни через год, что и понятно – видать, хорошо заработал да и подался себе в более цивилизованные места, где такие люди, как он, ценились на вес золота. Уехал, уехал последний достойный жилец, что ж – каждый ищет, где лучше. Продать бы инсулу да тоже переехать в более спокойные и удобные для жизни места. Продать бы… Да кто ж купит?! Люди состоятельные ныне предпочитают хранить свои доходы в тайне, а завоеватели варвары берут все бесплатно – силой.
Да, было жаль потерять такого жильца, и даже – более чем жильца, не раз и не два замечал Клодиний, как Марцелий переглядывается с его старшей дочкой, Каиной. Вот бы и поженились! А что? Партия хорошая, выгодная, да вот только несостоявшийся жених, увы, покинул эти места. А может, не навсегда? Может, еще вернется?
Таким вот образом рассуждал – во многом, увы, запоздало – владелец доходного дома. Даже посылал мальчишку-слугу к северным воротам – а вдруг да Плиник что-то о своем начальнике знает? Плиник, он, в отличие от Марцелия, местный, никуда из Аквинкума не денется, потому как – дом, семья и все такое прочее.
Мальчишка сбегал, вернулся, доложил – мол, нет больше у Плиника ни дома, ни семьи – какие-то разбойники-злыдни дом сожгли, а семью продали в рабство либо перебили – тут сведения разнились. Все это давненько уже произошло, кстати, Клодиний тогда посетовал, покачал лысеющей головой – вот она, судьба-судьбина. И все же – жаль было жильца, а пуще того – дочку. Неплохо б могло все сладиться, а теперь уж, за кого тут и замуж-то выйти? Хотя, если, с другой стороны, посмотреть – так, может, и к лучшему все? Ну, вышла бы Каина за Марцелия, и что? Заказов у него сейчас не было бы, доходов, естественно – тоже. Варвары ведь ничего не строят!
Господи, Господи, худые настали времена. Покачав головой, Клодиний прошелся по просторной комнате, которую когда-то – не так и давно – занимал важный жилец. Даже вещи оставил – вот и туники его, в сундуках, и даже свитки – книги.
– Господин! – размышления хозяина инсулы прервал заглянувший в апартаменты слуга. – Тут тебя какие-то люди спрашивают.
– Что за люди? – Клодиний удивленно привстал.
– По виду – варвары, но, похоже, хотят снять жилье.
При этих словах хозяин доходного дома горько рассмеялся:
– Варвары? Снять? О, нет, эти молодчики привыкли брать все даром.
– Там видный мужчина и очень красивая женщина, наверное – жена. С ними воины.
– Ах, воины… – домовладелец покусал губу. – Не разнесли бы они тут все. Ладно, беги, веди их в трапезную да угости пивом. Передай – я вот-вот спущусь.
– Сделаю, господин.
Поклонившись, мальчишка умчался – востроглазый, вихрастый, юркий, он приходился хозяину каким-то дальним родственником – седьмой водой на киселе.
Едва убежавший слуга загрохотал ногами по лестнице, Клодиний, подобрав полы широкой верхней туники, по-молодому проворно направился к черному ходу, быстро спустился вниз, в кладовку, да там и замер, прислушиваясь и присматриваясь сквозь небольшую щель к тому, что делалось в трапезной.
– Ну, где этот чертов трактирщик? – допив пиво, нелюбезно осведомился князь. – Хозяин твой, спрашиваю, где? Ты ж сказал, что он вот-вот спустится, а мы уже по третьей кружке допиваем.
– Это ты, милый, по третьей, – мягко поправила мужа Хильда. – А я так и одну еще не допила.
Рад дернул шеей:
– Какая разница? Будем еще тут кружки считать! Ну? – он снова посмотрел на вихрастого служку. – Так, где ж твой хозяин застрял?
– Придет-придет, очень скоро, – мальчишка закланялся. – Не сомневайтесь, мои господа. А пока ждете, позвольте угостить вас медом.
Рад с Хильдой переглянулись:
– Хмельной у тебя мед-то?
– Конечно, хмельной.
Слуга умчался на кухню, из которой доносились уже вызывающие обильную слюну запахи – рыбу, что ли, там пекли или жарили? Или дичь?
– Думаю, хозяин дома нас сейчас пристально рассматривает откуда-нибудь из укромного места, – негромко произнесла Хильда по-словенски. – Подслушивает да решает – можно ли нам доверять.
Князь кивнул:
– Его понять можно. И хочется, и колется – и клиентов бы достойных не упустить, и на проходимцев бы не нарваться.
– Ну, не так-то мы и похожи на проходимцев.
– Мы-то с тобой – нет, а ты на наших дружинничков посмотри! Поизносились все, бедолаги, поизорвалися.
– Хорошо – гуннов с собой не притащили, уж с ними-то нам бы вообще никто ничего не сдал! – невесело улыбнулась княгинюшка. – Знаешь, там, в овраге, я ведь стрелу послала… едва не в Саргану! Ну, надо же, своих за врагов приняли. Хорошо, у воительницы вид приметный.
– Да уж, ее вряд ли с кем спутаешь, – задумчиво покивал молодой человек.
Уж конечно, не за тем они явились в Аквинкум, чтобы тут немного пожить. Не за этим, а за другим – кое-что вызнать, и это кое-что уже, похоже, наклевывалось… тьфу-тьфу – не сглазить! Честно говоря, это уже был пятый доходный дом за сегодня… и оставалось шесть, из тех, что еще существовали в последнее время, многие ведь давно были разрушены и заброшены. Искал князь, искал нужного человечка, через которого собирался выйти к могиле. Конечно же, многие в городе об инженере слышали, даже о нескольких, но те, на кого Рад уже вышел – пустышками оказались, к могиле Атилы отношения не имеющими. Хорошо хоть, кое-что о приезжем специалисте прояснилось. Он, оказывается, и акведук ремонтировал, и еще много чего. А жил… жил в доходном доме, где еще приезжему чужаку жить? Проситься в какой-нибудь род – мол, примите, дайте защиты? Чушь! Аквинкум – крупный город, а город род рвет! Плохо там родо-племенные отношения сохраняются, на глазах тают, словно мартовский залежалый снег. Так что незачем приезжему инженеру в чей-то род проситься – в римском (даже в бывшем римском) цивилизованном мире и так можно было неплохо прожить.
Значит – доходный дом, инсула – скорее всего, так. Конечно, хорошо оплачиваемый специалист мог бы и купить собственный домик… Мог. Но этих князь проверил сразу – владельцы приличных домов в городе были хорошо известны почти каждому, так что с тем, кто есть кто – особых проблем не возникло. Не те это люди, не те!

– Рад пожелать вам всего самого лучшего, любезнейшие господа! – с большим серебряным блюдом в руках к гостям вышел лысоватый мужчина средних лет, склонный к полноте, но не толстый, в широкой верхней тунике из доброй шерсти.
– Меня зовут Клодиний, и я – владелец этого дома, господа.
Ага… Князь прищурился – ну, наконец-то объявился.
– Ищете себе пристанище или просто так, перекусить, зашли? – Может быть, и поселимся, – усмехнулся Рад. – Если моей супруге понравится твое жилье. Округлив глаза, Клодиний приложил руки к груди:
– Оно не может не понравиться! Мой дом – самый лучший в этом городе.
Князь поднялся с лавки:
– Тогда, уважаемый, веди, показывай.
– Э-э… – хозяин инсулы замялся, искоса посматривая на воинов. – Рассчитывать на всех, господин?
– Нет, – Радомир махнул рукой. – Моя верная дружина заночует и во дворе, я вижу, он у тебя просторный.
– О да, да, но… может быть, тогда – последний этаж.
– Нет, двор их устроит больше. Эти славные воины, видишь ли, не привыкли к подобному жилью. Кстати, если понравится, я заплачу вперед.
– О, славный господин, – тут же залебезил Клодиний. – Поднимайся же со своей дражайшей супругой следом за мной. Ты увидишь все своими глазами. Поверь, тут есть, на что посмотреть.
Заскрипела лестница, и князь с княгинею, следуя за гостеприимным хозяином, оказались в просторных и даже изысканных апартаментах, состоявших из четырех тянувшихся анфиладой комнат, со стенами, обитыми недешевой тканью – палевой, голубой, нежнозеленой. Тяжелые портьеры, ставни на окнах, удобная и красивая мебель – кровать с ножками в виде звериных лап, шкафчики, высокие сундуки, резные столики, стулья.
– А вот, извольте обратить внимание – место для омовений. В городе, конечно, имеются термы, но, увы, увы, сейчас все в таком запустении. Такие уж времена!
– Понимаю, – покивал князь. – А соседи как? Кто тут еще проживает? Надеюсь, люди приличные?
Клодиний вздохнул:
– Откровенно говоря, кроме вас, никого нет, мои господа. Так что вам тут будет удобно.
– Ах, никого нет… – Радомир задумчиво провел рукой по полке с деревянными цилиндриками-книгами.
Такие вот книжки-свитки были куда дешевле, нежели тяжелые переплетенные тома из дорогущего пергамента, которые далеко не каждый интеллигентный человек мог себе позволить. Молодой человек с любопытством осмотрел книжечки: Тертуллиан, Вегеций, Макробий – чтение, можно так сказать – весьма специализированное, не какие-нибудь там стихи или романы. Письма, рассуждения, трактаты…
– Это кто же здесь раньше жил?
– Некий господин Марцелий Игун, – с гордостью отозвался домовладелец. – Очень знающий человек, зодчий.
– Зодчий?!
– Ну да. Он и акведук ремонтировал и еще много чего строил.
Рад почувствовал, как похолодело в груди, как часто-часто забилось сердце. Горячо! Горячо! Неужели, нашел?
– А где он сейчас, уехал? – Уехал, наверное, – Клодиний развел руками. – Тут такая история, не знаешь, как и сказать…
Когда, заплатив сразу за три дня, супруги наконец остались вдвоем, радость конунга передалась и его жене. Правда, та все еще сомневалась:
– Так ты, о, муж мой, думаешь, будто этот Марцелий – тот самый строитель и есть? Тот, что рыл могилу, отводил реку?
– Ну да, ну да! – Радомир довольно потирал руки. – И пропал он как раз в то время. Где-то на Саве-реке – ну, ты ж сама слышала! Сава, значит… Сава!
Хильда мягко взяла мужа за руку:
– Успокойся, милый. Сава-река – большая, длинная. Век можно искать!
– И все же… ниточка уже показалась!
– Ниточка Ариадны?
– А ты у меня умная.
– Отец Ингравд любил эту историю, – княгиня мечтательно прикрыла глаза. – О Тезее, о чудовище Минотавре, о лабиринте. О, муж мой. Давай-ка и другие ниточки потянем, а? Ты говорил, кажется, о яде? Об инструментах, повозках? Вот и глянем. Я завтра пройдусь по местным лавкам, по рынку – надо, мол, отравы, крыс потравить, чтоб мор не разносили. А ты, милый, по скобяным складам пройдись – может, там чего и зацепишь, все легче будет.
– Умная ты у меня, – еще раз повторил князь.
Потом подошел к жене, обнял. Целуя в губы, мягко повалил на ложе. Распустил пояс, погладил твердеющую под тканью грудь… И утонул. Утонул в глубоких глазах, голубых, как васильковое весеннее небо.
– Ты там осторожней выспрашивай, – придя в себя на ложе, Рад погладил женушку по плечу – сахарному, теплому, родному…
Хильда положила голову мужу на грудь:
– Думаю, сейчас здесь никому и дела нет до могилы. Когда был Эллак, да – усыпальницу его отца охраняли, а сейчас… Кто Аттила Ардариху? Да никто.
Князь рассмеялся:
– Верно, милая. Никто, и звать его никак. Однако могилу-то – ищут. Те, кто богатств, сокровищ чужих алчет – а таких всегда пруд пруди.
– Там же заклятье наложено! – вскинула глаза юная женщина. – Неужель не боятся?
– Конечно, не боятся! Фараонов не боялись, тем более – какого-то там гуннского царя. Те, кто хоронил, кстати, это прекрасно понимали – потому и сделали все, для того чтоб никто и никогда могилку ту не нашел! Реку, вишь, отвели, всех причастных убили… Видать, на заклятье-то не особо надеялись.
Через три дня супруги уже знали все. Все, что нужно было для того, чтобы разрозненные ниточки-рисунки сложились в более-менее понятный узор. Как удалось установить Хильде, года полтора назад некий приказчик тоже закупал отраву – крысиный яд. Вывез целый воз, да потом так в городе больше и не появился – сгинул, видать, от мора сгорел – тогда такое повсеместно случалось. Однако у приказчика этого остались знакомые, на рынке и в тех же лавках, их и искать не надо было – никуда не делись, торговали себе. Онито и вспомнили, перед самым отъездом как-то проговорился приказчик – мол, скоро на Саву-реку едет. Он и место называл, да они не запомнили, там и городов-то нет, одни селенья да виллы-усадьбы. Туда-то он крысиный яд и повез – выгодное, сказал, дело. А как же, конечно выгодное, еще бы! Люди уже смекать начали: чума-то – она не только с Божьей карой, но и с грызунами связана.
Пока супруга в сопровождении свиты воинов рыскала по лавкам да рынкам, Радомир тоже не терял времени даром – проверил склады, те, что тянулись на пристани вдоль Данубия. Перезнакомился со всей местной теребенью, с кем надо, поговорил, выпил. И кое-что выяснил! О повозках, о кирках да лопатах, о лодочниках с Савы-реки.
Мало того! Тщательно перерыв комнаты и осмотрев все свитки-книги, молодой человек неожиданно наткнулся на записки, нечто вроде дневника, написанные, естественно, на латыни. Довольно пространные, с обширными философскими размышлениями и экскурсами в прошлое – видно, именно поэтому их и не изъяли те, кто потом зачищали следы. Или они вообще ничего не читали. А зачем? Ключевых свидетелей устранили – вот и хорошо, дело сделано.
А между тем, ежели не полениться, в записках-то можно было отыскать нечто полезное. Некие намеки на то, что инженер называл римским словом «адифиция». По сути – это богатая усадьба, часто с укреплениями, к примеру – с частоколом. «Зеленые Буки» – так ее называл Марцелий – и усадьба сия, насколько можно было понять из записок, как раз и располагалась на Саве-реке, причем в конкретном месте – в паре десятков миль от перевоза, что на Янтарном пути. А путь этот, если начать с Балтики – проходил по рекам: Висла – Одер – Морава – Дунай – Сава и дальше уже – в Адриатику.
И туда же – примерно туда – отправились и возы с лопатами и кирками, и незадачливый приказчик с крысиным ядом.
Рад даже руку согнул в локте и выкрикнул довольно и громко:
– Йес!

Глава 11
Весна 455 г. Сава-река
Зеленые Буки

Пологая излучина широкой реки поросла шикарной буковой рощицей; высокие, с мощными стволами и густыми кронами деревья шелестели листвой, словно бы шептались между собой о чем-то вечном. В ветвях неутомимо стучал дятел, кое-где показывались из дупла и белки, серые, за зиму отощавшие, они быстро нагуливали блеск. В густом подлеске – можжевельник, бузина, дрок – перепархивали с кусточка на кусточек какие-то маленькие серые пичуги – пеночки или малиновки. Пели они красиво – заслушаешься, даже многие воины улыбались их песням.
То, что было указано инженером под именем «Зеленые Буки», несомненно, находилось где-то здесь, что вполне совпадало и географически – примерно в двадцати милях от перевоза. Только вот, «адифиции», усадьбы, нигде видно не было, да и вообще, окружающая местность почему-то производила впечатление безлюдной, покинутой. Зверья в лесу слишком много, белки и даже молодые косули совсем не боятся людей – незнакомы с охотниками? Наверное, так.
– Тут и расположимся, – утирая лоб от пота (жарило сегодня знатно, по-летнему!), Радомир кивнул на небольшую полянку, со всех сторон укрытую густым колючим кустарником. Действительно, удобное было место, тем более, что совсем рядом журчал впадающий в близкую реку ручей.
Саргана согласно кивнула, только предупредила, что ее гунны разобьют лагерь чуть дальше от реки, в лугах.
– Видишь ли, мои люди не знают и не любят леса, князь. Ну, еще бы! Конечно же, не знали – степняки ведь. А то, чего не знаешь, невозможно любить.
Что ж, наверное, это было и к лучшему – гунны Сарганы всегда держались от остальных воинов в стороне, всегда были сами по себе, ни с кем из словен не общаясь. Слушали только свою повелительницу.
– Я буду приходить вечерами к вашему костру, – прощаясь, улыбнулась воительница. – Но, если обнаружу что-нибудь интересное первой, конечно же, немедленно отправлю гонца.
На том и порешили, гунны отъехали, скрылись, и верные дружинники Радомира принялись разбивать бивуак. Местечко всем нравилось – спокойно тут было, тихо, опять же – и красота! И дичи полно, а неподалеку, в Саве-реке – рыба, лови – не хочу, чуть ли не голыми руками. Тут же и разделились, кто-то охотиться пошел, а кто-то – рыбачить.
Весна уже стояла поздняя, учитывая здешний климат – почти что лето. За рощей, в степи, серебрились высокие травы, уже отцветали огненно-красные тюльпаны, анемоны и гусиный лук, появлялись кое-где голубые проплешинки шалфея, – лето в этот год выдалось ранним.
Разобрав вещи, Радомир с Хильдой спустились к реке, на заливной, желтый от одуванчиков и купавниц, луг. Сбросив одежду, бросились с разбега в реку, словно дети, подняв тучу брызг, выкупались, потом улеглись в траве, тесно прижались друг к другу…
Ах как было славно, томительная него охватила обоих супругов, казалось, лень было даже шевельнуть рукою… Рад все же шевельнул, погладил прильнувшую к нему женушку по плечикам сахарным, поцеловал лебединую шею, поласкал грудь… Потом, чуть привстав, принялся покрывать поцелуями плоский животик и бедра. Хильда застонала, подалась навстречу мужу, уже пропавшему, уже затянутому голубыми неземными глазами, уже…
Разбросались по луговым травам длинные, сверкающие белым золотом, волосы, качнулся выросший неподалеку иван-чай, вспорхнул в небеса жаворонок, а совсем рядом – едва не перепрыгнув через влюбленных – прошмыгнул-проскочил заяц.
Конечно же, супруги ничего этого не замечали, вообще ничего – только друг друга. Одуряюще пахло травами, качались над головой редкие белые облака, отражались в широко распахнутых очах юной княгини.
А потом она плела венок, Рад же примостил голову у женушки на коленях.
– Ах, и красивы одуванчики-цветы, – совсем по-детски радовалась красавица-готка. – А вот мы к ним еще купавниц добавим и… чего-нибудь синенького. Правда, ведь красиво – желтое с синим?
– Красиво.
Радомир согласно кивнул и улыбнулся: старшина Дормидонт Кондратьевич сказал бы в таком случае – «типичный милицейско-уазиковский букет!». Желтый с синим. Еще только сирены не хватает и надписи – «Полиция».
– Колокольчик вон, сорви, милый… Ага… И вон, василек… Василек!
Хильда вдруг запнулась, и Рад даже вздрогнул – змею, что ли, увидела? Да нет, не змею – так вот на цветок и смотрела.
– Знаешь, милый, а васильки-то на пшеничных полях расти любят. Сорняк страшный – непросто от него избавиться. А здесь, видишь, как разросся – голубым-голубо.
Князь сразу собрался:
– Ты хочешь сказать…
– Поля здесь были, милый. Пшеничные поля. И не так давно, год, может, два назад.
Что ж… По времени – как раз в ту пору. Все складывалось.
– А где поля – там и усадьба.
– Так мы ведь поискать и пошли, верно, милый? Ну, конечно, поискать. Зачем же еще-то?
– Тогда пойдем, люба, пройдемся. Одежку только не забудь накинуть – не в одном же венке тут прохаживаться.
– Насмешник ты, милый. Сам-то оденься.
Оделись, поцеловались, пошли, внимательно поглядывая направо-налево. Словно ягоды-грибы искали. И ведь нашли! Нет, не ягоды, конечно, рановато для ягод еще было-то. А просто рядом, в траве поваленная изгородь обнаружилась, а чуть правее, через овражек – мостки. Прогнившие уже, старые, но все же…
Хильда вдруг наклонилась, подняла что-то… копье, что ли?
– Сам ты копье, это ж для стога шест! Ага, для стога. Жили, жили здесь не так давно люди, и адифиция где-то здесь пряталась.
Усадьбу отыскали даны, Готбольд с Раксой. Как раз с рыбалки шли – довольные, рыбы поймали изрядно, да еще какой рыбы! Караси с весло, форели, хариусы, щуки. Еще и выкупаться успели, пока то да се – и вечереть начало, вот парни и решили путь через старицу срезать. Мокро, зато куда как ближе. Там же, возле старицы и обнаружили уже заросшее травой пепелище, о чем и доложили князю, тот уж утром, прихватив Хильду, отправился смотреть самолично.
Действительно – пепелище. Камни какие-то, обгоревшие бревна, почерневшие черепа-кости.
– Сожгли усадебку-то, – понимающе промолвила княгиня. – Там вон, господский дом был, тут – амбары. А рядом, верно – конюшня. Сожгли, а людей убили.
В этот же день обнаружили остатки сожженной деревни, а ближе к вечеру – еще одну, тоже сгоревшую. Словно кто-то планомерно и безжалостно уничтожал здесь всех жителей. Вот именно так и уничтожал – планомерно и безжалостно, и князь прекрасно знал – кто этот делал и зачем.
– Надо послать гонца к гуннам, сообщить, – внезапно озаботилась Хильда. Рад улыбнулся:
– Зачем? Саргана и так сюда явится вечером. Там все и узнает.
– Нет, милый, – княгинюшка упрямо склонила голову. – Я все же отправлю гонца. Даже не одного – двух. Самых смышленых!
– А-а-а! – понял наконец Радомир. – Хочешь узнать, что в гуннском стане делается? Тоже хорошее дело – доверяй, но проверяй, верно. Линя с Горшеней пошли.
– Я про них и подумала.
– Вижу, не нравится тебе Саргана.
– Странная она какая-то, – Хильда уселась рядом с мужем, на берегу, на невысоком обрыве, прямо над отмелью. – Да, я ей очень благодарна – она ведь спасла меня от лютой смерти и всегда во всем нам помогала.
Но вот сейчас… она ведь ничего не делает, мне кажется – и не ищет вовсе ничего, просто сидит себе, словно идол, смотрит узкими своими глазами и словно чего-то выжидает.
– Хм, – князь пожал плечами. – Не знаю – чего уж ей выжидать? Сладить бы все скорее.
Княгиня пригладила волосы и посмотрела в реку:
– Вот и я никак не могу понять – в чем тут дело? Ой, гляди, гляди – рыба! И большая какая, блестящая.
– Хариус.
– Сам ты хариус. Форелька!
– Форелька – радужная, а это – хариус. Ла-адно, не буду с тобой спорить. Пусть – форель, – прижав к себе женушку, Рад негромко рассмеялся. – Ну что, сходим искупаемся?
– Нет, давай лучше по лугу пройдемся. Постой! – Хильда вдруг резко обернулась назад, настолько резко, что князь едва не упал в реку, едва успев ухватиться за какую-то корягу.
– Ты что толкаешься-то, милая?
– За нами кто-то стоял… вон на том холмике, – княгинюшка показала рукою.
– Ты-то хоть как увидела? – удивился Рад.
– В реке заметила отражение. Высокий такой, темный.
Они все же отыскали следы, трава на невысоком холме оказалась примятой, а к росшему рядом ракитнику, похоже, привязывали лошадь.
– Ну да, привязывали, – Хильда в задумчивости кивнула. – Вот за эту ветку узду цепляли.
– И кто б это мог быть? Гунны?
– А почему бы и нет? Мы за Сарганой следим, она – за нами.
Ближе к вечеру появилась воительница с гонцами – Горшеней и Линем. Приветливо поздоровавшись, уселась к костру. Князь рассказал ей про выжженные деревни.
– Да, – ничуть не удивилась воительница. – Мы тоже на такие наткнулись. Значит, на верном пути. Предлагаю завтра внимательно осмотреть берега, князь. Ты и твои люди – левый, я – правый. На всякую мелочь внимание обращать – лопаты брошенные, кирки, фибулы или еще какие вещи.
Саргана произнесла эти слова с таким ледяным равнодушием и вовсе без всякого азарта, словно бы договаривалась завтра пойти половить в реке раков. Рад, может, и не обратил бы внимание на ее тон, но после слов Хильды все же присматривался к воительнице повнимательней. И в самом деле – как-то она вела себя странно.
Информации к размышлению подкинули и близнецы, уже после отъезда воительницы наконец явившиеся с подробным докладом, из которого явствовало, что гуннов в отряде Сарганы стало намного больше! Раза в два, а то и в три, уж никак не менее.
– Да откуда им здесь взяться-то, – изумился князь. – После разгрома Эллака все гунны ушли в свои степи.
– А у Сарганы их стало больше, – упрямо твердили гонцы. – Откуда взялись – не знаем, ты ж, княже, пока не велел ни о чем расспрашивать, вот мы и молчали.
– И правильно делали, что молчали, – задумчиво кивнул князь. – Значит, говорите, лишние люди у воительницы появились? Ну-ну. Ладно, завтра все-таки сделаем, как она предложила, а потом. А потом – посмотрим.
День выдался жарким, но и вечер тоже не принес прохлады, было как-то душно и влажно, словно б перед грозой. В небе уже собрались тучи, кое-где погромыхивало, правда, гроза так и не собралась, поднявшийся верховой ветер разнес, разогнал тучи и тут же стих, будто бы прилег отдохнуть под оранжевым закатным солнцем.
Дружинники уже выкупались, перекусили и готовились спать, князь же спустился к реке, на этот раз один, не позвав с собой Хильду. Прихватил лишь могучего Мирослава да юных данов – вечерний моцион мог оказаться опасным, а Готбольд с Раксой парни были надежные и в бою стоили многих. Тем более и вопросов лишних не задавали, сказал конунг – пошли, вот они и пошли, настороженно посматривая по сторонам. Мирослав же для иного был нужен.
– Надевай мой плащ, – когда подошли к реке, приказал Рад дружинику. – И посиди во-он там, над обрывом.
– А что делать, княже? Просто сидеть?
– Вот именно – просто сидеть. А мы там будем, в кусточках.
Князь с данами затаился на склоне холма, с излучины реки, отражаясь в воде било в глаза оранжевое вечернее солнце. Совсем скоро оно должно было б уже и совсем закатиться, и, скорее всего, Радомир просто зря тратил сейчас время…
А вот и не зря!
За кустами дрока послышались чьи-то шаги, потом конское фырканье… Ага, кто-то привязал коня, пробрался кустами к обрыву. Какой-то юркий молодой человек, судя по облику – германец, грек, иллириец. Не гунн – это уж точно.
– Прикажешь схватить его, конунг?
– Нет. Просто посмотрим.
– Тогда нам лучше затаиться вон там, чуть выше. Конь будет чавкать копытами по берегу старицы, а нас не будет слышно.
От солнца остался уже один лишь краюшек, когда неведомый соглядатай вернулся к коню, отвязал, вскочил было в седло… выругался – темновато уже, конь тут запросто мог переломать ноги! Пришлось спешиться, взять лошадь под уздцы – на это Радомир и рассчитывал. Махнул данам да зашагал следом.
Долго идти не пришлось, похоже, соглядатай явился сюда не один – невдалеке от отмели, у неглубокого овражка, поросшего густым орешником, его поджидали.
– Эй, Ратборд, ты, что так долго? Спросили, кстати, по-готски.
– Быстро стемнело, мой господин.
– Стемнело? А ты бы получше рассчитывал свои дела, Ратборд, – нелюбезно произнесли в темноте. И дальше еще добавили кое-что… Что-то такое, от чего князь даже вздрогнул.
А потом махнул рукой данам:
– Уберите мечи.

Следующий день выдался столь же солнечным, жарким, так, что часть воинов, разувшись, шагала прямо по воде, пытливо вглядываясь в пологий, густо поросший ивами, берег. На той стороне реки видны были конные гунны, которые купали коней, перекрикивались, скакали взад и вперед, с шумом поднимая брызги – то есть, на взгляд Рада, занимались чем угодно, но только не поисками тайного входа в могилу… или тайного выхода… если и тот и другой там имелись. Ну, а почему бы и нет? Взять и зарыть просто так огромнейшие богатства – тут у самого искреннего почитателя Аттилы физиономия скиснет на раз. И, хотя сознание обитателей этой эпохи было насквозь религиозным, а потому они должны были бояться богов и заклятий, однако вот, сокровища пересиливали всяких страх. Самый известный пример – Древний Египет. Когда начинали разворовывать усыпальницу очередного безвременно ушедшего живого бога? А буквально на следующий же день после похорон – сразу! Вот, так и тут бы могли, ежели, кому надо, не позаботились, нисколечки не сомневаясь в победе алчности над божьим страхом. Наверняка и сами были такими же алчными, упрятали могилу на дно реки, чтоб уж никто никогда… а потайной ходик прорыли, оставили. Так, мало ли, пригодится. Зачем покойнику столько добра? В Древнем Египте именно так и делали – а гунны чем хуже? Природа человеческая за века изменилась мало.
– Князь! – заглянув под ивы, обрадованно выкрикнул Линь, поднял на вытянутой руке находку. – Да поразит меня Перун-Громовержец, если эта палка не ручка от лопаты или кирки!
Рад махнул рукой:
– А ну, поглядим.
Действительно, похоже. Обломок выглядел довольно грубо – кое-как обтесан, даже не ошкуренный – уж не древко копья! – однако отполирован был тщательно, и не специально, а так, руками. Видать, орудием пользовались частенько.
– Лопата, – спрыгнув с коня, присмотрелась Хильда. – Вон и гвоздик видать – режущую полосу прибивали.
Князь, соглашаясь, кивнул:
– Верно, лопата.
– А вон там, в омутке – кирка! – обернувшись, выкрикнул Горшеня.
На худой, уже успевшей покрыться неровным загаром, спине его выделялись узкие белесые полосы – следы недавней плети.
– Ну, точно, кирка, клянусь Сварогом!
Подросток без разбега нырнул и через некоторое время показался на поверхности омута, держа в руке какой-то непонятный предмет – длинный, железный, ржавый. Кирка. Обычная римская кирка, коей рабы, преступники или просто охочие до заработка люди долбили в каменоломнях породу.
– А вон еще одна! – метров через двести доложил Милослав. – Прямо, княже, у кусточков лежала, во-он на той тропке.
По всем правилам охоты за табуретками (сиречь, за сокровищами) Радомир должен был бы чувствовать сейчас некий азарт и даже душевное томление, однако ничего подобного не ощущал, в чем, по некоторым причинам, не видел ничего странного.
А вот Хильда кое-что странное заметила: попросив мужа чуть задержаться, кивнула на кирку – ту, первую, которую зачем-то привесила к луке седла:
– Глянь-ка, милый. Князь скосил глаза:
– И что? Кирка, как кирка. Старый ржавый обломок.
– Ржавый? – прищурилась женушка. – Ржавый, да не тот. Обломок этот ведь в воде лежал, верно?
– Да, в омуте. Ты ж сама видела, как Горшеня достал.
Хильда усмехнулась:
– В воде долго пролежал, а слизью зеленой не покрылся. И ракушками не оброс. Нет, милый, не так уж и давно обломок этот в водицу бросили, да еще так, чтоб с берега заметен был. И ту лопату, что отыскали – тоже, будто специально кинули, словно бы кто-то путь нам указывает… Заманивает?
– А не показалось тебе, родная? – покачал головой князь.
– Да нет, не показалось. Ты ж знаешь, мне никогда ничего не кажется, и видение в жизни было одно – ты, милый. Я тебе рассказывала, помнишь?
– Конечно, помню, родная.
– Ну, поезжай вперед, вместе с нашими, я же чуток поотстану… Да не пугайся, не очень-то далеко, да и не одна буду – данов с собой возьму, отроки они веселые, верные.
Радомир задумчиво повел плечом:
– Делай, как знаешь. Только сильно-то не отставай, милая. А в помощь к данам близнят возьми – у них тоже глаза острые.
Охотники за могилой неспешно продвигались вниз по течению Савы-реки, Радомировы люди – по левому брегу, гунны Сарганы – по правому. Те тоже отстали, как вот и Хильда… или она специально так поступила, Саргану-воительницу из виду не упускать? Наверное, так.
Впереди, на излучине, показался пологий утес, поросший невысокими деревьями – редколесьем – рябиною, ивою, вербой. Обычный утес, каких по берегам любой здешней реки – сотни, а то и тысячи. Тут же, ближе к реке, в травке шелковой – ромашки, колокольчики, желтая россыпь купавниц, а меж вербами – трехцветные луговые фиалки. Вокруг порхали пестрые бабочки, проносились голубые сверкающие стрекозы, а вот протарахтел сбитым бомбардировщиком неповоротливый майский жук.
Тут ее и нашли, пещерку. Небольшую такую, узенькую, длинную, темную. Не пещерка даже, а лаз, ход подземный. И ход этот во глубине утеса в железную дверь упирался! Домаш, ход обнаруживший – детина изрядный – хватанул было по двери секирой, только искры посыпались. А двери-то – хоть бы хны, даже не дрогнула.
– Стой ты, стой, черт! – выругался, нырнув следом в лаз, князь. – Подожди, тут присмотреться, подумать нужно. Иль про злое заклятье забыл? Кто могилу Аттилы откроет, тот проклят будет, и род его, – аж до седьмого колена.
– Ой, – запоздало смутился Домаш. – И то верно, княже.
– Ты лучше расскажи, как ход этот обнаружил? Да не тут… наружу-то выберемся, там и расскажешь.
– Да вот, вот так и вышло-то, – щурясь от солнышка, взволнованно докладывал парень. – Я б и не заметил, вот, как Милослав с Отнегом, мимо бы просвистал, а тут глянул – вроде как блеснуло под горой что-то. Я туда, смотрю – ход. А в конце – дверца!
– А что блестело-то?
– Блестело? – Домаш озадаченно взъерошил затылок. – Ой… про то и забыл совсем. Вот, как ход увидел…
– Вон что блестело, – наклонившись, Милослав поднял из травы изящную фибулу, покрытую разноцветной эмалью, какие во множестве производили германцы. – Застежка. И как только мы-то с Отнегом ее не заметили? Мимо прошли.
На лице здоровяка-парня нарисовалась такая досада, такой недюжинное огорчение, что Радомир не выдержал и рассмеялся, помахав рукой Хильде.
Княгиня уже явно догадалось, что произошло нечто неординарное, вскочила в седло да пустила лошадь наметом.
– Что? Что тут такое-то? Ход подземный нашли? Ой, что-то как-то быстро… Надо гонцов к гуннам послать.
– Уже посланы, – князь кивнул на противоположный берег. – Вон и Саргана едет уже.
Гонцы реку переплывали, а вот воительница ничтоже сумняшеся бросила коня по грудь в воду… и как-то так удачно попала на отмель, на брод… Удачно, на редкость удачно!
Лишь Хильда поспешно прикрыла глаза… чтоб не показаться слишком уж подозрительной.
– Да! – выбравшись из лаза наружу, Саргана важно тряхнула собранной в пучок шевелюрой. – Этот ход, эта дверь, несомненно, имеет отношение к усыпальнице великого повелителя гуннов! Вы видели на ней знак – две перекрещенные секиры?! Да… слава богам, мы наконец у цели.
Опустившись на колени у самой воды, воительница омыла руки и принялась громко молиться неведомым степным богам, вне всяких сомнений – чрезвычайно кровавым и жестокосердным, разве могли быть у гуннов какие-то иные боги – великодушные, добрые? Конечно же, нет – это каждому словенину и готу известно. Гуннам же известно другое – именно их степные боги самые милостивые, в отличие от жутких богов всех прочих народов, которые и не боги вовсе, а так, злобные демоны.
Саргана молилась долго, не обращая внимания ни на кого вокруг. Кое-кто из дружинников тоже опустился на колени, принялся что-то шептать. Даже Радомир с Хильдой не выдержали – перекрестились.
Воительница наконец поднялась на ноги, отряхнула колени от речного песка:
– Там, на двери – оберег-надпись. Древние степные руны – я знаю их наизусть.
– Что за оберег? – нахмурился Радомир. – Как нам с ним быть?
Саргана скривила тонкие губы:
– Ужасная кара ждет того, кто нарушит вечный покой повелителя. Ужасные несчастья выйдут из этой могилы в мир… Но я знаю, что делать, чтоб ничего этого не случилось. Я знаю заклятье, его нужно читать всю ночь.
– Неужели всю ночь? – князь посмотрел в небо – не далеко уже было и до вечера. – Что ж, пока еще есть время. Вернемся за венцом, а здесь оставим сторожу. Самых лучших воинов. До ночи пусть стерегут мои, а потом – твои гунны.
Воительница молча кивнула – согласилась. С чего бы так-то легко? Впрочем, ее дело.
Они расстались до вечера, Саргана поехала в свое становище, князь и его люди – в свое.
Пока Радомир отдавал необходимые распоряжения, Хильда, покусывая губы, дожидалась его у шатра.
– Чего не отдыхаешь, милая? Прилегла бы, поспала.
– Не до сна мне, о, муж мой, – готская красавица сверкнула очами, ударила сияющей бирюзой, словно ожгла супруга взглядом. А в голосе ее слышались отголоски недюжинной обиды и гнева:
– Думаю, тебе есть, что сказать мне, князь!
– Хорошо, – спокойно кивнул молодой человек. – Идем в шатер, милая. Там и поговорим. И еще… я должен ненадолго отлучиться. Хочешь, пойдем вместе?

Радомир с Хильдой и верной дружиною явился к подземному ходу, как и договаривались – на рассвете. Утро выдалось теплым, влажным, по урочищам и по всей реке плотным переваренным киселем расползался туман, сквозь который едва пробивались алые щупальца утренней зорьки. Слышно было далеко, туман словно бы приближал звуки, делая их объемнее, ярче: вот хрустнул под чьей-то ногою сучок, застрекотал кузнечик, плеснула на отмели рыба.
– Рыба? – обернувшись, Хильда искоса посмотрела на супруга, однако больше ничего не сказала и всю оставшуюся часть пути ехала молча.
Если и рыба – так слишком большая…
В полперестреле от утеса князя встретили даны – они и караулили лаз в эту ночь, и лишь с рассветом этих славных ребят сменили гунны Сарганы.
– Как там, парни? – вскинул глаза Рад.
– Гуннка молилась всю ночь, и на своем языке и на другом, на котором говорят римляне.
– На латыни, значит, – князь переглянулся с супругой. – Ну-ну.

Узкоглазые всадники-гунны встретили князя молча. Так же молча поклонились, расступились, давая дорогу. На берегу, у лаза, уже ожидала Саргана, как всегда бесстрастная и невозмутимая, как каменный истукан, жестокое божество неведомого народа.
– Я сделала все, – кивнув, тихо сказала воительница. – Заклятье снято. Мы можем идти. Только я, ты и твоя супруга. Венец, я вижу, при ней?
– Да, – Радомир спокойно качнул головой, глядя, как женушка поудобнее устраивает на плече объемистую суму. – Не доверяет, говорит – уроню еще. Да венец не такой и тяжелый.
Губы повелительницы степей скривились в холодной усмешке:
– Сей венец для многих голов оказался слишком тяжел. Для многих.
Подойдя к лазу, Саргана обернулась:
– Пусть твои воины ждут здесь, мои же тоже будут неподалеку. Мало ли что? Какая-нибудь бродячая шайка.
– Мы ж так и договаривались, любезнейшая моя госпожа.
– Да-да, – воительница обвела дружинников немного рассеянным взглядом, какой бывает у человека, обычно носящего очки и внезапно их потерявшего.
Не сказав больше ни слова, гуннская мать-командирша исчезла в темном зеве подземного хода. Наклонив голову, Рад полез за ней, Хильда с венцом пробиралась позади, следом.
– Вот! – дождавшись своих спутников, Саргана распахнула дверцу… волшебную дверь, ведущую в таинственные чертоги мертвого повелителя полумира.
Кругом вовсе не было темно, царил некий полумрак, откуда-то сверху лился тусклый утренний свет – тот, кто строил могилу, как видно, хорошо знал свое дело. Воздухо– и световоды – мраморные желоба под самими сводами – выходили наружу, искусно запрятанные между деревьями. Здесь, наверху, на утесе, росли клены, липы, и ивы.
Узкая лестница вела вниз, вероятно, под русло реки. Шаги незваных гостей гулко отдавались под сводами. Чу! Хильда вздрогнула – показалось, будто чья-то тень стремительно прошмыгнула сзади.
– Крыса, – обернувшись, успокоила воительница. – Всего лишь крыса. Нам во-он туда, где темно.
Княгиня заинтересованно стрельнула глазами:
– Интересно, а что вон в той штольне?
– Если вам так любопытно – заглянем на обратном пути. Сначала сделаем дело.
Молодой человек хмыкнул – логично, в общем-то. Что они сюда, по штольням лазать явились?
– Оставьте оружие, – остановившись у подножия лестницы, Саргана положила на ступеньку меч и кинжал.
Ее спутники сделали то же самое. Звякнула о мрамор сталь. Все правильно – мертвый правитель не должен чувствовать зла.
– Теперь идемте, – воительница перешла на шепот.
– Ты знаешь, куда идти? – тихо спросил князь.
– А тут один путь – вот эта штольня. Радомир опасливо посмотрел вверх:
– Лишь бы ничего нам на головы не свалилось. Знаю я подобные штуки!
– Не свалится! – уверенно заявила воительница. – Я же сняла заклятье.
Ну, дай-то бог…
Впереди их ждала полная тьма. Гулкая, густая, хоть глаз выколи, световоды, как видно, остались сзади, у лестницы, неведомый архитектор не решился тревожить покой повелителя светом. Зачем вот только лестницу освещал? Или… ему так специально приказали построить?
– Посвященные люди – жрецы могли бы навещать правителя раз в десять лет, – Саргана словно бы подслушала мысли. – Но их время еще не пришло.
– Черт! – князь чуть было не споткнулся и выругался. – Ну и тьма! Что мы здесь увидим-то? Надо было прихватить факел.
– Факел? – голос Сарганы уже звучал где-то впереди. Причем – необычайно радостно и торжественно, точнее – торжествующе, словно диктор Левитан объявлял о разгроме немцев под Москвой.
Откуда-то явственно потянуло гарью. Или что-то тлело? Что? Что могло здесь тлеть?
– Тебе нужен свет, князь? Так пусть будет свет. Пусть будет!
С этим словами все вокруг вдруг озарилось, вспыхнуло, словно кто-то повернул рубильник! И там и сям оранжевыми буйными звездочками зажглись лампочки… нет, конечно же, не лампочки – факелы.
Один, второй, третий… десятый… больше дюжины! Так вот что тлело-то, значит, не показалось. Факелы держали в руках раскосые воины-гунны, в полном боевом облачении – шлемах и кожаных панцирях, а кое-кто – и в римских – лорика-хамата – кольчугах. И столько же воинов – а может, еще и больше – целились в пришельцев из луков. Князь на миг испытал не оченьто приятное чувство – знал, как степняки стреляли.
Только дернись – будешь утыкан стрелами, словно еж! Не за себя переживал – за супругу.
А торжествующая воительница, распустив волосы, уже взобралась на возвышение в центре небольшой округлой пещеры, своды которой исчезали наверху во тьме – до них не доставал дрожащий свет факелов.
– Подойдите ближе, – Саргана взмахнула мечом… откуда он у нее… ха! Откуда? Откуда и все эти воины, м-да-а…
– И не вздумайте никуда бежать – бежать-то вам некуда! Кармун, возьми у девчонки венец, – воительница махнула рукой тому самому «клерку» с косами, которому не так давно помогла бежать.
Хильда попятилась:
– Я, я не отдам.
– А мы тебя и не спросим! – громкий хохот Сарганы унесся под своды.
– Отдай, – успокаивающе обняв супругу за плечи, шепнул князь.
Пожав плечами, княгинюшка протянула суму подбежавшему гунну. Тот тут же извлек наружу корону бургундов – тускло блеснули драгоценности, золото…
Упав на колени, воин подполз к своей повелительнице:
– О, величайшая, возьми то, что должно принадлежать только тебе! Именно так он и сказал, насколько Радомир понимал гуннский.
Корона уместилась на гордой голове повелительницы – в самый раз шапочка, как по заказу!
– Вон та ниша, – улучив момент, шепнул молодой человек. – Туда и нырнем… не сейчас, чуть позже. Пусть гунны отвлекутся, и пусть…
Действие, между тем, судя по всему, еще только начиналось. Повернувшись, Саргана махнула рукой, и подбежавшие факельщики высветили стоявшего напротив него идола – огромного, зловещего, вырубленного прямо в стене пещеры. Его огромные очи вспыхнули злобным огнем – отраженным огнем факелов, но все равно, всем явно стало не по себе. Всем, кроме Сарганы.
– О великие боги степей! – протянув к божеству руки, вскричала воительница. – Бескрайних степей под вечным небом. Вы прислали повелителя, чтобы он владел миром. Увы… Проклятая бургундка убила посланца. И теперь его заменю я! Вот – венец, волшебный венец, а вот, – обернувшись, Саргана махнула рукой на князя с княгиней, – вот – достойная жертва. Их кровь сейчас оросит алтарь. И все сбудется…
Сделав пару шагов в сторону, повелительница гуннов, как видно, потянула какой-то рычаг… Что-то зажурчало – падающая на лопасти колеса вода, что тут еще-то могли использовать в качестве двигателя? Не электричество же.
– О, великий повелитель Аттила! О, боги-и-и-и!!!
Откуда-то снизу послышался гул, такой, что на до того невозмутимых лицах гуннских воинов отразился страх, настоящий ужас перед благой силою божества.
Что-то раскрылось, поднялось, казалось из глубин самой матери-земли, прямо пред надменным ликом неведомого степного бога… Гроб! Огромный железный гроб!
Из которого, словно сам собой, выдвинулся еще один – серебряный, а следом за ним – золотой. А уж из золотого…
Из золотого гроба восстала, поднялась сидящая на высоком троне фигура, фигура мертвого повелителя Аттилы!
При жизни в облике правителя гуннов не было ничего демонического – обычный сельский мужик из какой-нибудь рязанской глубинки, коренастый, с красным курносым лицом и вечно пьяный. Только вот в глазах сверкало нечто, нечто такое, что заставляло, дрожа, падать на колени римских вельмож, не говоря уже о варварах!
Глаза повелителя и сейчас сверкали… ловкое искусство бальзамировщика? Да, скорее всего, так – труп же не сгнил, не расползся. Мумия! Гнусная, жаждущая крови, мумия!
– Приведи жертвы поближе, о, повелительница!
Князь удивленно моргнул – а это еще кто такие? Двое каких-то неприметных типов, вовсе не похожих на гуннов! Откуда и зачем они здесь появились? Один – в белых одеждах – кривоносый коротышка с широченными плечами, на левой руке не хватает пальцев – этакая клешня, второй – чуть повыше, узколицый, и глаза такие… навыкате, рачьи. На плечах голубой плащ… а раньше был зеленый! Ну, конечно же – друиды! Те самые, которые и были свидетелями смерти Аттилы… не они ли и постарались тогда? Уж точно, не Ильдико-Хильда. Коротышка – Фримаск, а тот, что с рачьими глазами – его помощник, по имени Оллам Гийот, раньше он был оватом – жрецом первой степени посвящения, а ныне вот – судя по плащу – повысил свой ранг, став бардом. Ишь, шушера! Так вот зачем Саргане омела – для них, для них… Не понадеялась воительница на своих богов, решила заручиться поддержкой галльских. Ну, как же, друиды Аттиле много чего пророчили и всегда помогали, в надежде на то, что тот восстановит языческую веру по всей Галлии, а к тому, похоже, и шло. Если б не битва на Каталаунских полях, если б не чума, не встреча Аттилы с папой римским Львом…
Какие-то идущие вслед за друидами молодцы, по всей видимости – младшие жрецы или слуги, тащили на плечах огромные, с широченными горлышками, кувшины. Радомир невольно вздрогнул и сглотнул слюну – он хорошо знал, как и для чего такие кувшины используются. Жертвенные кувшины! Кровь, внутренности и людские головы, посыпанные желтой пыльцой священной омелы…
– Боги готовы принять нашу жертву, великая госпожа! – поклонившись, произнес Фримаск по-латыни.
– О, да, да, – поддерживая своего господина, радостно закланялся Оллам Гийот, бард.
Оглянулся, плотоядно взглянув на приговоренных:
– Сейчас две головы скатятся в эти священные кувшины, и…
– Смотри, как бы твоя голова на плечах осталась, гнида пучеглазая! – громко выкрикнул Рад и, схватив супругу в охапку, упал в темную нишу.
Тут же просвистели стрелы… Правда – недолго.
– А ну стоять, или прикажу своим парням изрубить всех в клочья!
Вот это уже, говоря словами старшины Дормидонта Кондратьевича, был настоящий командирский голос, а не гнусавый говорок жрецов!
– Стоять, кому сказано! Похоже, я появился в самый раз. Кто приходит быстро, приходит вовремя. Bis dat, qui cito dat – дважды дает тот, кто быстро дает!
– Именно так, херцог! – помогая подняться супруге, выбрался из своего убежища Рад, с явным удовольствием глядя на столпившихся в пещере воинов – почти полусотня вооруженных мечами и стрелами молодцов – со щитами, в доспехах, в шлемах. Настроены решительно, только скажи – любого врага искромсают в мясо!
Друиды сразу сникли и попытались бежать – жалкие попытки! Гунны же посматривали на свою повелительницу, ожидая приказа умереть. Однако последовало весьма противоположное указание.
– Опустите оружие, – сняв с головы венец, устало произнесла воительница. – Варимберт… Вот уж не ожидала!
– Я тоже рад нашей встрече, Саргана, – весело улыбнулся херцог. – Нет, в самом деле, рад. Ты что же, решилась заменить Аттилу? Напрасно. Ты же знаешь, как он закончил. Не ищи себе лишних забот, душа моя, не будет и лишних проблем. Dixi et animam leva-vi – я сказал и душу облегчил.
Воительница опустила голову:
– Надеюсь, ты отпустишь моих воинов живыми, любезнейший херцог. О себе же и не прошу. Мне нет больше жизни. Точнее, она в руках князя.
– А, Радомир… Думаю, мы с ним договоримся, – херцог Варимберт усмехнулся – красивый и обаятельный мужчина в самом расцвете лет, осанистый, с аккуратно подстриженной бородкой и усиками, он чем-то напоминал Раду мушкетера, Арамиса или Атоса.
– Я смотрю, вы давно уже спелись, – Саргана с досадой закусила губу.
Херцог пожал плечами:
– А почему нет? Одному богу известно, сколько я искал это чертову усыпальницу! И уже почти нашел, когда неожиданно встретил в лесу князя. Он узнал меня по римским пословицам, услыхал… и подошел первым. Признаюсь, довольно неожиданная вышла встреча. Но если б я первой встретил тебя… почему бы и нам было не договориться? Ты ведь знала об этой могиле все, верно, Саргана? – Варимберт прищурился без особой насмешки и, скорее, немного грустно.
– Да, все, – не стала отпираться воительница. – И это было то, о чем я мечтала!
– Заменить Аттилу? Хм… – херцог покачал головой. – Несколько самонадеянное желание, хочу заметить. Хотя… почему бы и нет? Может, и вышло бы – драгоценностей здесь много, не на одно войско хватит.
– Нет! Я вовсе не о драгоценностях думала! – воительница с вызовом вскинула голову.
– Но о власти?! – мягко произнес Варимберт. – Затем и заманила княгиню и князя. Сговорилась с друидами, м-да. А я вот, грешным делом, за другим сюда явился. Эй! – херцог повелительно махнул рукою. – Увести всех лишних. И пора приступать.
С этими словами умный, циничный и расчетливый Варимберт-херцог вспрыгнул на возвышение, без всякого почтения сбросив тело мертвого повелителя гуннов на холодный базальтовый пол, едва только коснувшись которого, мумия рассыпалась в прах, что, впрочем, не произвело никакого впечатления на практичного херцога. Кто такой Аттила? Язычник. И боги его – просто мерзкие языческие божки, идолы. Варимберт же был христианином, и даже не арианином – католиком. Кафоликом, как тогда говорили. Какое дело христианину до мерзких языческих заклятий? До этой дурацкой могилы… хотя – до могилы-то, как раз – самое прямое.
– Давайте, парни! Берите здесь все!
– Вода! – неожиданно закричал кто-то из воинов. – Вода, херцог!
Радомир в тревоге схватил супругу за руку, глядя, как сверху, потоком, хлынули воды Савы!
– Бежим, бежим милая! Скорее бежим.
– Постой…
Схватив брошенную Сарганой корону, княгиня без всякого почтения швырнула ее в разверстый золотой гроб:
– Подавись, проклятая гуннская сволочь! И не дай бог, мор на нашей земле не закончится. Мы все тебе вернули, слышишь – все! То, что принадлежало тебе вовсе не по праву, мерзкий похотливый козел!
– Ты с кем это разговариваешь? – Рад уже тащил жену за руку вслед за бегущим куда-то Варимбертом. Поспешим, поспешим, милая, иначе нам придется нырять. Эй, херцог, куда ты? Лестница же не там!
– Я знаю иной путь, им мы сюда и явились, – не оглядываясь, херцог махнул рукой. Поспешайте. Там, наверху везде мои люди.
Они все-таки не успели. Немного, чуть-чуть. Все ж таки пришлось поплавать, а течение в Саве-реке оказалось бурное, да еще одежда тянула на дно, а воинов Варимберта – доспехи и прихваченные с собой сокровища, которые никто из них не собирался выпускать даже под угрозой смерти.
Бурный поток захлестнул могилу навеки и теперь подхватил всех, дерзнувших нарушить покой мертвого гуннского вождя, подхватил, понес, затягивая на дно и швыряя о камни.
– Ох! – Радомир сильно ударился плечом, обернулся. – Держись, держись, милая!
– Сам держись, я плаваю лучше тебя! Давай во-он туда, на отмель.
– Давай.
Из последних сил. Как на марш-броске. Впрочем, на марш-броске, да еще в противогазах, бывало и похуже. А здесь что? Ну, течение бурное, зато водичка теплая – красота, купайся себе, сколько влезет. Гм, гм… меч бы не утопить, однако. Хороший меч, немаленьких денег стоит, уже никак не меньше той славной бежевой «Победы», что лежит сейчас, милая, в болотной трясине, навсегда, так сказать, упокоившись. Жаль, жаль, хорошая машиненка была, и движок – что надо.
Ну, наконец-то! Наконец-то отмель. Супруги выбрались на жаркий песочек, скинули одежку – посушить, да и самим погреться на солнышке. Хотя бы чуть-чуть отдохнуть, а уж потом поискать, кто тут вообще остался?
Дружиники – с той стороны, с черного, так сказать, входа, люди Варимберта… черт знает, где… повсюду. Есть еще гунны Сарганы – вот с этими не хотелось бы встретиться.
– Что-что ты там прошептал, милый?
– Да про гуннов. Говорю, не хотелось бы с ними…
Сказал, и как накаркал! Притянул беду.
Что-то хрустнуло, зашуршало позади, в зарослях плакучей ивы, ветки раздвинулись, и наружу показалась любопытная юная физиономия с узкими гуннскими глазами. Этакий индеец, вождь Белое Перо.
Князь потянулся к мечу… Физиономия неожиданно улыбнулась:
– Однако наконец-то вас тут я встретил, да.
– Миусс!!! – одновременно выкрикнули князь и княгиня. – Ты-то как здесь? Живой!
– С Варимбертом-херцогом, да, – выбравшись на песочек пляжа, радостно закивал Миусс – старинный дружок Рада, а потом – и Хильды.
Молодой, так похожий на индейца, парень. Сколько ему сейчас стукнуло – шестнадцать, семнадцать? Гдето так.
– Ты что так уставился, друже Миусс? Не совсем нас признал, что ли?
– Признал совсем-совсем, так, – гунн конфузливо кашлянул. – Только вы это… оделись бы, да.
– Ой, надо же, – глядя, как Хильда, смеясь, поспешно натягивает тунику, Радомир махнул рукой. – Ишь ты, какие мы моралисты! А могилу-то грабить не страшно было?
– Не грабил я могилу, да, это Варимберт-херцог.
– А ты рядом стоял, на шухере, – одеваясь, хохотнул князь. – Все равно – соучастник. Не боишься Аттилы-конунга гнева?
Миусс неожиданно приосанился и гордо тряхнул головой:
– Аттила-коннуг – язычник поганый, да. Чего мне могилы бояться его, коль я теперь христианин добрый!
– Ах, вот как? Христианин, да еще и добрый! Не, Хильда, милая, ты слыхала? Вот так новость: Миусс наш – христианин! Уж поистине, неисповедимы пути Господни.
– Ладно вам, ладно. Поспешайте – Варимберт-херцог людей по всей реке послал – вас повсюду ищет, пир хочет, да.
– Пир? Пир – это хорошо, – Радомир, смеясь, погладил живот. – Признаться, с утра во рту росинки маковой не было.

Друидов так и не нашли, то ли они утонули, то ли, воспользовавшись суматохой, скрылись. Зато Саргана – о, это была знатная пленница. Она и не скрывала, зачем на протяжении всего длинного и трудного пути столь трогательно заботилась о княгине и князе. Это была благородная кровь, это была – жертва! Необходимая, как и волшебная корона бургундов.
Захотела девушка власти… тут ей и шею сломить.
– Она – теперь ваша, – вечером, во время пира, сделал широкий жест Варимберт. – Делайте с ней, что хотите. К смерти Саргана готова, но… я вот хотел вас кое о чем попросить. Видите ли, недавно я задумал жениться, обрести дом и покой… а вот, как говорят ромеи, когда выбирают своих магистратов – подходящей кандидатуры нет.
– Ага! – сразу сообразил Радомир. – ты не о Саргане ли речь завел?
– О ней, – не стал притворяться херцог. – Давно она мне по нраву, жаль, что нынче вот так вот пришлось свидеться.
Князь рассмеялся и махнул рукой:
– Так и оставил бы ее себе, экое дело!
– Нет, – Варимберт упрямо тряхнул шевелюрой. – Так она была бы пленница. А так – я ее у тебя выкуплю. И имей в виду – серебра отсыплю изрядно, а то и золота.
– Не надо ни серебра, ни золота, – Радомир со всей серьезностью посмотрел собеседнику в глаза. – Кое-что другое надо. Саргана прекрасно знает – что.
– Надеюсь, не подходы к могиле? – хмыкнул Варимберт.
– Нет. Так, некие травки, зелья, заклятья… мелочь. Она-то, кстати, согласна за тебя выйти?
– А куда ей деваться-то? Жребий брошен – alea jacta est!

Глава 12
Лето – осень 455 г. Поднепровье – Южная лесостепь
Правда, что вандалы разграбили Рим?

С утра зарядил дождь, казалось, всерьез и надолго обложив тяжелыми серыми тучами небо. Однако поднявшийся к полудню ветер разогнал облака, и яркое солнышко отразилось в широкой реке – синей, синей, как васильки или глаза любимой красавицы-девы.
Двое парней, братья Борич и Гостой, выбрались из-под навеса, устроенного меж двух старых берез, росших неподалеку от заливного луга. На лугу паслось стадо, пестрые коровушки мычали, довольно жуя сочную траву – что им дождь? Наоборот, еще лучше, чем вёдро – не так жарко, да оводов-слепней куда как меньше.
Много коров у старосты Кия – целое стадо, да, кроме коров, есть еще и овцы, и свиньи, и козы – кого только нет! И рабов полно, Кий-перевозчик, Кия из рода Автлемара Черный Плащ отнюдь не зря слыл в здешних местах человеком зажиточным и хозяином хватким. Да и родичи его, по соседним селеньям сидевшие, тоже к голи перекатной не относились ничуть, что Хорунгва-Хорива взять, что Щека с сестрицой Лыбедью. Много было скота, хватало и рабов, и купленных, и плененных, и вот так, как братовья, подаренных. Кто в поле работал, кто так, по хозяйству, кто на перевозе лодки тянул – дело непростое, ответственное, тяжелое, не всякий к нему способность имел. Братья Борич и Гостой – имели, да, в силу возраста, особой выносливостью похвастаться не могли, вот староста Кий и давал им время от времени передышку – на дальние луга скот пасти посылал. Пасти да заодно и по сторонам поглядывать – после того, как выгорел дотла Данпарстад, времена наступили опасные, в лесах да в степи кого только не шлялось! Шалили – грабили обозы, купцов, неосторожных путников убивали, а, сбившись в крупные шайки, не брезговали нападать и на селения, да поступали хитро – предварительно сговаривались то с одним, то с другим старейшиной-старостой, всем против всех помогали, себя не забывая. Так вот и жили, принося окрестным людям немало зла. Средь злодеев этих всякого народу хватало – оставшиеся в живых после пожара и мора готы, словене, гунны, разбежавшиеся после разгрома Эллака. И самым гнусным разбойником был некий Вальдинг из Данпарстада. Вот уж, поистине, сущий злодей – никого не щадил, ни старых, ни малых, любил убивать, а пуще того – примучить. Палач при нем имелся умелый, опытный – пытал с огоньком, сдирал с живых людей кожу. Слава богам, Вальдинг, как снег сошел да пути-дорожки подсохли, со всей своей шайкой на юга подался – на ромейский путь, грабить. Спокойнее стало в лесах, селяне приободрились, перебили многие мелкие шайки. И все ж до сих пор выставляли сторожу. Не отдельных воинов – то слишком жирно б было – а вот так: охотникам, пастухам поручали.

Гостой стряхнул с мокрых волос дождевые капли, улыбнулся чему-то – солнышку летнему радостному или теплу, или вот, просто на душе вдруг захорошело у парня, вроде бы ни с того ни с сего, так ведь бывает, и часто.
Даже Борич заметил, обернулся, спросил:
– Чему улыбаешься, брате?
– Так… – Гостой тряхнул головою. – Хорошо кругом, правда? И Кий-староста к нам – по добру.
– Потому что и мы к нему – по добру, – Борич посмотрел на тот берег, показалось, будто мелькнули там стремительные тени всадников. И кто там, на кручах, мог шастать? Разбойники-гунны?
А вообще, младший братец прав был насчет местных. Да, конечно, поначалу – как и просил Радомир-князь, староста новых рабов сторожил, в черном теле держал. Однако работали парни старательно, в дело любое душу вкладывали, что ни поручи – исполняли в срок и толково. Оттого и оттаял сердцем Кий-перевозчик, оттого все более челядинам своим новым доверял. А когда месяца два назад те девок местных от медведя спасли, так и вообще – почти полная воля для братьев настала. Лишь по первости приглядывал Кий за парнями, пока не приметил, не убедился, что никуда те бежать не собирались и работу порученную исполняли не за страх, а за совесть. Как-то даже после того, как отсеялись, позвал в свою избу челядинцев, накормил до отвала, беседу завел. И намекнул – мол, пора из вас, парни, со временем из рабов справными хозяевами делать. Женить, дома-избы сладить, участок дать, чтоб и пахать сеять могли и, при нужде, постоять за родное селенье.
Услыхав такое, братья переглянулись радостно – затем ведь они сюда и пришли. Чтоб своими стать. Навсегда, навечно. От ушлого старосты взгляды эти, конечно же, не ускользнули, отнюдь. А к Боричу с Гостоем с той поры, как к родным, все в селении относились. Борич даже оттаял немного душой, а то ведь все никак не мог, все вспоминал Очену-деву, все в сердце держал, молился, каждую ночь с ней разговаривал. О себе рассказывал, о брате, о Кие и всех прочих селянах.
– Слышь, брате! Кий-старче к осени дом нам сложить обещал! Ишь, как славно-то, а?
– Знамо, славно, – Борич не отрывал взгляда от того берега.
Глаза у людей в ту пору острыми были – видали то, что сейчас и в бинокль не увидишь.
– Да что ты там все высматриваешь?
– Сказал уже – всадники.
– И что? Как они сюда-то прискачут?
– А вдруг у них лодки-ладьи есть? Не зря они чтото высматривают, может, место для переправы ищут? Такое, чтоб никто не видал. Здесь вот – удобно. И лес, и рощица. Перевез воинов, а потом напал на селенье внезапно. Хоть на наше, хоть – на Хорунгвово.
Гостой махнул рукой:
– Ой, Бориче, вечно тебе что-то мерещится. Старший брат задумчиво посмотрел вдаль:
– И все ж, Гостойко, давай-ка сегодня ночью по очереди спать, ладно? И вообще, хорошо б доложить о чужаках этих Кию.
– Ага… и стадо тут бросить. А ну, как медведь, волки? Утащат телку – не видать нам с тобой, Бориче, избы. Осерчает староста, богами всеми клянусь – осерчает.
– Далась тебе эта изба, – Борич повел плечом и тут же мечтательно улыбнулся. – Конечно, свой дом иметь – это славно!
– Вот и я говорю – славно! А ты – всадники, всадники…
– Все ж спать сегодня по очереди будем. Гостой встрепенулся, смешно наморщив нос:
– Тогда, чур, я – первый. А ты потом – до утра. А днем, уж так и быть, дам тебе выспаться.
– Это еще кто кому даст. Слышь, Гостойко, – Борич покусал губу, посмотрел вокруг, словно бы что-то прикидывал. – Давай-ка мы сегодня не один костер разожжем, а дюжину. Чтоб те, с того берега, переправу устраивать опасались. Пусть другое место ищут, верно? От наших селений подальше.
– Умный ты у меня, брате. Ну, пошли тогда хворосту соберем, – отрок рванулся вперед, да вдруг замедлил шаг, обернулся, глаза прищурив. – Все хотел спросить – ты о чем, брате, третьего дня, под луной с Кием-старцем беседовал?
– Под луной? – наморщил лоб старший братец. – С Кием? А! О Радомире-князе.
– О ком?!
– О ком, о ком. О том, кто нас сюда… Староста больше спрашивал, я отвечал. Не так-то давно мы этого Радомира и знаем. Мол, да, княжил в селении, за гуннов воевал, при Аттиле-князе великом, воевал, говорят, хорошо, сам Аттила его ценил и все его воеводы. Потом вернулся – дальше родом своим править. Нынче же земли Радомира-князя в упадок пришли – мор, болезни, да и врагов кругом хватает. Как и здесь – готы, гунны. Да и Луговые Кулиши в силу войти должны были – уж тогда Радомировым и вообще хоть беги без оглядки.
Гостой вскинул глаза:
– Он же князь! Воевать будет.
– Да будь он хоть сам Аттила! Много не навоюет. Сколько Радомировых? И сколько Луговых Кулишей? Намного, намного больше, даже и не сравнить.
– Чего ж тогда Гоемысл по болтам таился?
– Не знаю, Может, нехорошее что совершил, вот из родного рода и выгнали. Ладно, братище, под ноги лучше смотри, да не ленись, собирай хворост.
Не поленясь, парни запалили костры почти по всему мысу, всего около дюжины, а потом, как начало темнеть, даже бегали туда-сюда, подкидывали в огонь дровишки. Вообще-то, конечно, по уму надо было отправить Гостоя с вестью в селенье. Мол, появились на том берегу чужие люди, всадники, явно что-то замышляют, высматривают. А, с другой стороны – мало ли, кто там по тому берегу ходит? Там всегда кто-нибудь ходит. Пошли брата – после смеху не оберешься. Да и со стадом одному не управиться, не выдоить – руки устанут. Тем более, что уже совсем скоро, на днях, быть может, уже сегодня или завтра, приплывет на своем челне Корчен-ярыбак, заберет молоко и такое, и кислое – под простоквашу, творог. Не только рыбак Корченя, еще и охотник знатный, челнок у него приметный – с оленьей рогатою головою, и не лень же было ее на носу укреплять. Да, Корченю и подождать, ему о чужаках и поведать. По реке до родного селения – близко, правда, есть еще пути окружные, тропки-дорожки охотничьи, тайные, про которые никто из чужих и не ведает ничего. И не должен, ведь иначе – беда. Иначе явятся вороги, откуда не ждут, налетят, словно смерч, внезапно, все порушат, пожгут. Беда, ой, беда будет.
Так вот подумал Борич, так и решил, хворост в пламя кидая. Брату ничего не сказал – смену свою отсторожив, спал давно братец, не рядом спал, чуть в отдаленье, у стада – так старший братец решил, для надежности, на всякий случай.
– Кормак, Кормак, – юноша подозвал собаку, погладил.
Хороший Кормак псинище, серый, в желтых подпалинах, сильный. С таким помощником любо-дорого со стадом управляться, он и волка издалека чует, и чужих вороватых людишек. Раньше еще один пес был – Бардайко – тоже хороший, сильный, жаль вот, по весне его волки задрали.
Туман по реке клубился, густой – на лугу и коров не видно. Скоро и рассветет, небо за лесом алеть уже начинает. Солнышко скоро поднимется, разбодяжит, прогонит туман, и снова все хорошо станет, красиво, радостно. А не пора ли уже коров подоить – разбудить братца. Слышно – мычать уже начинают коровушки. Самая пора для утренней дойки.
Кормак вдруг встрепенулся, навострил уши. Борич погладил собаку по голове:
– Тихо, тихо, Кормаюшко. Что там еще? Кого почуял? Волчище-злодей от реки крадется? Или плывет кто?
Пес вскочил на ноги и, повернувшись к реке, залаял громко и как бы предупреждающе – мол, сюда соваться не след!
– Ладно, Кормак, – юноша прихватил с собой лук и стрелы, потрогал висевший на поясе нож. – Пойдем, глянем.
Оба, пастух и собака, уже спустились к самой реке, когда Борич запоздало вспомнил, что забыл разбудить брата. Впрочем, от лая тот должен был бы проснуться сам, спали на лугах чутко.
Чу! Что-то плеснуло. Рыба? Весло? Ну, конечно – весло! Из тумана на отмель выплыла вдруг рогатая оленья морда.
– Корченя! – опустив лук, радостно засмеялся Борич. – А мы тебя вчера еще ждали. Да не лай ты, Кормак, свои! Кому сказал – не лай!
Отрок спрыгнул в воду, протянул руку – помочь причалить…
И даже не понял, кто, как и когда его ударил. Сзади, по голове. А собаку пронзили стрелою. Но этого Борич тоже не видел – упал…
А очнулся когда – рук не чувствовал. Связаны! Умный Борич глаза-то сразу не распахнул, чуть-чуть приоткрыл веки – приглядывался. Люди толпились вокруг незнакомые, все – оружные, воины – у кого меч, у кого копье, у кого секира. Даже шлемы сверкали, щиты красной кожей на солнышке восходящем светились. Вот так дела! Значит, они – вражины, кто же еще-то? – Корченю-рыбака убили, челном его воспользовались. Высадились в тайности, сейчас, небось, всю округу, костры ложные, проверяют… да уже проверили, верно. Гостоя, братишку, нашли? Нашли бы, так сюда б притащили пред темные очи своего предводителя, во-он он уселся на пень, щерится, страшный такой, весь в черном, даже шапка – и та черная, и меч в черных ножнах, а рукоять – серебряная, в виде головы мертвой. Нос длинный, с горбиной, усы, бороденка реденькая, лицо корявое, высохшее, обтянутое желтой кожей.
– Поднимите его, – присмотревшись, приказал предводитель. – Вижу, очнулся уже – хитрит, глазами по сторонам зыркает, думает, мы не видим.
Это все главарь по-готски сказал, ну да Борич готскую речь понимал хорошо, как все, кто рядом с готами жил, понимали.
Двое дюжих парняг (один наголо бритый), рывком подняв пленника на ноги, ударили по щекам:
– А ну, глазенки распахни, падаль! Борич на предводителя взглянул дерзко:
– Ты кто такой будешь?
Тут же и получил пару ударов – в живот да по почкам. Скривился, стиснул губы – больно. Однако ж не застонал, нечего врагам свою слабость показывать.
– Здесь я спрашиваю! – сплюнув, главарь важно скривил губы. – А ты отвечаешь. Понимаешь нашу речь? Вижу, что понимаешь. А на вопрос твой, что ж, отвечу. Я – Вальдинг из Данпарстада! И прозвище у меня – Кровавый Орел. Знаешь, что такое? В спину тебе меч свой воткну и легкие наружу выверну – словно крылья. Боль – страшная, в аду такой боли нет.
– Ты что же – христианин? – искренне удивился пленник. – Про ад вспомнил. На себя-то взгляни – там тебе самое и место!
И снова удары – градом. Кто-то даже бил сапогами, да так, что пред глазами отрока погасло солнце, а белый дневной свет вдруг стал черным… как душа Вальдинга из сгоревшего Данпарстада.
– Хватит! – запоздало спохватился главарь. – Хватит, я сказал! Он у нас один пленник. Пытать начнем, путь дорожку к селенью покажет. Водой его окатите, эй! Да привяжите хоть вон к тому дереву.
Злодеи так и сделали – привязали, сорвали тунику, плеснули из кожаного походного ведра водицы в лицо.
Борич застонал, очнулся.
– Ну, вот, – радостно осклабился Вальдинг. – Жив еще. Пока жив. Дорожку, тропу охотничью в Киево селение укажешь – отпущу. Воданом клянусь, Донаром, Иисусом и Тором – отпущу!
Дорожку? Пленник слизал с губ кровь. А завести их в какое-нибудь болото – пущай потом выбираются!
Убьют, конечно – так оно и к лучшему, с Оченой-девой наконец вместе будут!
– Эй, ты что улыбаешься? Надо мной смеешься? Борич качнул головой:
– Нет, Вальдинг из Данпарстада, не смеюсь я. Просто прикидываю, сколько мне с тебя за указку серебришка спросить? Есть у тебя серебришко-то, а?
– Во, волк! – изумился разбойник. – Серебришка еще ему… Жизнь проси лучше! Хотя… такие твои речи мне уже нравятся. Отвяжите его! Так… руки свяжите. Трувер, головой за него отвечаешь.
Бритоголовый с готовностью кивнул, крепко связав пленнику руки узкой ременной петлею. Ткнул в спину:
– Пшел!
– Постой, – Вальдинг поднялся на ноги и, взяв юношу за подбородок, посмотрел прямо в глаза. – Хочу предупредить: отсюда до твоего селения не так-то и много – полдня пути. Так вот – когда солнце за полдень перевалит – а селения твоего и видно не будет, кровавый орел распахнет крылья на твое спине, а сам ты превратишься в падаль! Понял? Шагай!
Опустив голову, Борич спрятал презрительную улыбку: полдня! Если учесть, что Гостой уже в пути, то время, похоже, имелось. Отвести вражин от селения, а там и люди старосты подоспеют. Найдут лиходеев по следам. Успели бы. Беги, Гостойко, беги! Беги, как можно быстрее! Пусть придут воины, путь уничтожат врагов, а уж он-то, Борич, постарается завести их в такую неудобь, в такую трясину, из которой и так-то выбраться затруднительно, а уж под стрелами – невозможно вообще. Там, в болотине, и найдут свою гибель разбойники-готы. Ну, и Борич, скорее всего – с ними заодно. И пусть – смерти юноша не боялся. С Оченой-девой на том свете встретится – плохо ли? Погибнет геройски, может, и сам покровителем рода Киева станет! Будут ему хвалу петь, игры-стравы устраивать, приносить богатые жертвы. И Гостой, братец, в новом роду окончательно своим станет.
Борич все же не выдержал, улыбнулся – что же, повезло, выходит, ему с этими готами? Выходит, да – повезло. Уж он теперь злодеев этих использует! А они-то, дурачки, иначе считали, смертию лютою пытались запугать. А что ему, Боричу, смерть? Свобода!
Юноша шагал, не обращая внимания на царапающие лицо и грудь ветки. За ним двигались готы во главе со своим гнусным предводителем – Вальдингом по прозвищу Кровавый Орел, Вальдингом из сгоревшего Данпарстада. Не спеши, не спеши, солнышко! Не поднимайся, не беги по небу так быстро, дай, дай время завести врагов подальше, чтоб получше в трясине увязли, чтоб никак не смогли выбраться.
Так думал Борич, так рассуждал. Однако враги-то оказались не такими простыми!
– Это что же, гать? – остановился Вальдинг у болота, принюхался, повел носом, словно почуявший охотничью засаду волк.
Постоял, брезгливо тронул ногой брошенные в болота бревна, губы покривив, прищелкнул пальцами:
– Трувер!
– Да, господин мой! – тут же подбежал бритоголовый.
– Ты ведь сам из этих мест, хоть и давно их покинул. Ну-ка вспомни – есть ли близ Киева перевоза болото?
– Болото… Хм… – Трувер задумался. – Нет. Точно – никакой болотины не припомню.
– Та-ак, – прищурив злые глаза, Вальдинг посмотрело в небо. – А солнце-то уже высоко. И никакого селения не видно.
Развернувшись, он с силой пнул пленника в бок и, повалив наземь, принялся в ярости топтать ногами:
– Пес словенский! Пес! Пес! Пес!
Борич, честно говоря, не очень его понимал – что в слове «пес» плохого? Наоборот, хорошее – верная собака в любом деле людям первый помощник. Однако вот у готов «пес» – это ругательство было.
Когда у пленника захрустели ребра, Вальдинг наконец успокоился. Ухмыльнулся, вынимая из ножен блеснувший злобным желанием крови меч:
– Жаль, нет времени с тобой возиться. Что ж – пусть взлетает кровавый орел!
– Господин! – бритоголовый Трувер едва не бросился под меч. – Может быть, нам лучше принести его в жертву нашим старым богам? Мы ведь давно их ничем не уластивали.
– В жертву? – Вальдинг покусал ус. – А что для этого нужно?
– Лишь совершить обряд, господин. Мой дед был жрецом, ты же знаешь!
– Ах да, помню, ты говорил. Умилостивить богов – это мысль неплохая.
– Мои молитвы – и твой меч, мой конунг. Больше ничего и не надо, – обрадованно закивал Трувер. – Вон тот большой камень как раз подойдет для жертвенника… пусть на нем и расправит свои крылья кровавый орел, мой вождь!
– Пусть так и будет, – махнув рукой, глухо рассмеялся вождь. – Только делай все побыстрее.

Встречали гостей хорошо, славно встречали. Сам староста Кий, его братья – Щек и Хорунгв-Хорив, сестрица Лыбедь – сильная мосластая девушка с плоским немного скуластым лицом и хмурым взором. Похоже, она совсем не обращала никакого внимания на свою внешность, но, тем не менее, что-то притягательное в ней все же имелось. Особенно, когда Лыбедь улыбалась. Да-да – улыбка! Хорошая такая, яркая, искренняя.
– Как же это вы решились пуститься в путь летом? – изумлялся, угощая гостей, Кий. – Ладно, тут, по Валашскому пути – дорожка наезжена, даже перевоз, вон. А дальше-то как? По лесам, да по болотам?
– На юг повернем, в степи, – отпив из серебряного ромейского кубка ядреной ягодной бражки, пояснил Радомир.
– Но там гунны! А воинов у тебя не так уж много.
– Гуннов тоже немного. Тем более, самый из них толковый – мой друг! – князь кивнул на Миусса, скромненько притулившегося на углу стола. – Славный парень. Эй, Миусс, выпей с нами!
Парнишка поднялся, смущенно хлопнув ресницами. Наверное, и покраснел от стеснения, да за смуглостью кожи ничего такого не замечалось.
– За тебя хочу выпить, князь. За жену твою – да. Выпьем!
– Тост не многословный, однако – красивый, – засмеялся Рад. – Выпьем, друже Миусс, выпьем!
Торжественная часть встречи давно уже закончилась, начиналась обычная пьянка. Для простых воинов – обычная, но только не для князя с княгиню и не для старост. Те только еще приступали к очень важному для себя делу, которое решили сладить, воспользовавшись оказией. А что ж? Не каждый день конунги-князья с дружинами по пути в их селения заглядывают! Тем более, такие удачливые, как этот вот Радомир. И дружина у него, хоть и небольшая, зато воины – молодец к молодцу – впечатляют. Особенно молодые парни – даны какие-то – по-всему видать, им только дай подраться! Войной живут, битва для них – словно для крестьянина жатва. И князь под стать – воинственный, молодой, веселый. И княгинюшка – от той вообще глаз не оторвать.
Подмигнул Кий-старейшина гостю:
– Хороша у тебя супруга, красива!
– Она еще и умна преизрядно, – не утерпев, похвастался Рад. Кий и братья его, Хорунгв со Щеком, закивали:
– И славно, и славно.
Староста на них покосился: мол, беседу начали – дайте теперь к главному перейти. Сразу с главного и начал, со всей серьезностью:
– Вилять вокруг да около, словно собачий хвост, не буду – не молод уже. Как сгорел Данпарстад, плохо в наших местах стало, опасливо. Лиходеи по лесам бродят, в отряды-шайки сбиваются, скот угоняют, людей бьют – ни пешему не пройти, ни конному не проехать. А наши люди – храбры, но не воины – земледельцы, оратаи. Нет у них времени хитростям воинским обучаться. Так вот… – староста чуть помолчал и продолжил с новой силою. – Князь нам нужен с дружиною – мы тебя зовем, приходи, в обиде не будешь! Кормление тебе выделим и дружине твоей, слово твое на вече нашем громче громкого звучать будет! Приходи, княжить, приходи!
Встал, поднялся на ноги Кий-перевозчик, вышел из-за стола, следом за ним и братья его, и сестра, Лыбедь, вышли, поклонились Радомиру в ноженьки:
– Приходи, княжить!
Молодой человек озадаченно почесал затылок. Как говаривал старшина Дормидонт Кондратьевич – это было предложение, от которого невозможно отказаться. Да и зачем отказываться-то, коли сами зовут? Защита им нужна, понятно… Однако…
– Однако у меня и свой народ есть, мужи славные, – дипломатично ответил князь. – Я к ним возвращаюсь, ваши слова передам, а дальше – что наше вече решит.
Старосты дружно закивали:
– Оно понятно. А сам-то ты как?
– А я бы возвратился!
– Вот и славно! Осенью тебя ждем, надеемся. Всех богов молим. Пока идешь – хоромы знатные сложим. Снаружи, во дворе, вдруг кто-то закричал, словно бы рвался в дом, да его не упускали.
Кий грозно поднял глаза:
– Что еще там такое? Кто блажит, спрашиваю?
– Раб твой, Гостойко, с важной, говорит, вестью.
– Ну, так зовите сюда, коли с важной.
Едва не упав, в просторный дом старосты ворвался, вбежал лохматый мальчишка… тот самый – Рад узнал его сразу. Где-то еще и старшенький братец должен был ошиваться – убийца несчастной Очены.
– Враги, враги, господине! Чрез реку у пастбища дальнего перебрались, брат мой, Борич, их в болота повел. Там и прищучить!
– Что за враги? – прищурился староста. – Много?
– По виду – готы, числом чуть больше трех дюжин.
– Ясно, – задумчиво кивнув, Кий искоса посмотрел на Рада. – Ну, что, князь, поможешь воинами?

Враги не успели уйти, сопровождаемые лучшими охотниками селения, дружинники Радомира окружили их у болота. Подобрались ближе да сразу взяли на стрелы – кого уж смогли, а смогли немало, больше дюжины – точно. А затем… затем затрубил рог – и дружина во главе со своим князем ринулась в битву! Коней пришлось оставить – топко, в бой шли пешими, даже не шли – бежали.
– Перун! Перун! – выкрикивали братцы-словене имя грозного бога-громовержца.
– Водан! – забыв Христа, орали нерадивые христиане-готы. – Водан! У-у-у-у!
Вот и последние деревья, немногие, из тех, что отделяли врагов друг от друга. Зачавкала под ногами влажная почва. Полетели дротики. Кто-то застонал, повалился…
И вот уже радостно зазвенели мечи, сверкнули на солнце секиры! Битва, битва… о, как радостно заорали даны! Как бросились в самую гущу врагов, опережая всех. Впрочем, словене ненадолго отстали от них. И шли не просто так – а слушая своего князя. А тот, как и положено командиру, распоряжался, указывая клинком направление.
– Горшеня, Линь – в обход и к трясине. Мирослав, ты со своими – прямо! Миусс – во-он к той высотке беги, к тому холмику. Вздумают обойти – стрелами бей!
Воины слушались беспрекословно – научены, никто не своевольничал, окромя данов – ну да тех князь специально вперед и послал. Чтоб суматоху средь вражеских воинов сеяли, страх!
– Од-и-и-ин! – ишь, как орали, как глазенки-то выпучили.
А уж меч да секира так и кружили, так сверкали, со свистом рассекая воздух и круша черепа врагов!
– Оди-ин!
– Это берсеркеры, берсеркеры! – спасаясь бегством, в страхе кричали готы. – С ними нет сладу, нет! Тут и словенские воины подоспели – началась веселуха! Основательно так, по-крестьянски. Мирослав дубиной гвоздил, словно сваи вколачивал:
– Хэк! Хэк!
– Стоять! – Вражеский вождь – высокий, в черном развевающемся, словно крылья ворона, плаще, соскочил с серого плоского камням безжалостным демоном смерти.
И что он там, на этом камне, делал? Осматривал поле боя? Да нет… похоже, к камню-то кто-то привязан…
Дальше некогда было рассуждать, Радомир и вождь разбойников-готов встретились наконец лицом к лицу.
Удар! Сразу же – сузив глаза, гот ринулся в атаку первым, пытаясь достать соперника на раз, поразить в горло. Не тут-то было, не вышло, князь ловко отразил натиск и тут же сам обрушил на врага целый ряд ударов. Четких, выверенных, направленных еще не на поражение, а на то, чтобы прощупать противника, узнать, что он за боец? Бойцом готский вождь оказался хорошим, и Рад ощутил это сразу. Быстро сообразив, гот приступил к методичной осаде, желая противника измотать и, улучив момент, нанести решающий удар.
Кружение… Блеск клинка… Молниеносный выпад. Звон стали. Отбив! Снова кружение… словно танцоры или, скажем, борцы…
Удар! Отскок влево… затем – вправо… И снова клинки встретились в воздухе, рассыпая искры!
Да, силы соперников оказались равными. Чувствуя это, и тот, и другой стали прибегать к хитростям. Вот гот, чуть отступив, сделал пару шагов влево. Зачем? Понятно – подставлял Рада под солнышко, чтоб слепило глаза. Однако и князь не настолько дурной, чтоб помогать врагу…
Резкий выпад! Удар! Ах ты, гадина… ладно…
А может быть…
Оба – и Радомир, и его соперник – имели на себе доспехи: князь – галло-римскую кольчужицу лорика хамата, гот – кожаный, с блестящими бляшками, панцирь, от которого свешивались вниз длинные железные полосы – защищали бедра.
В-вух!!! Удар! Искры!
…может быть…
Ах ты так? На, на, на!
В какой-то момент Раду показалось, что он пробил наконец брешь в защите враг и… Нет! Именно, что показалось.
…может быть – и поддаться готу? Пусть кружит, пусть подставляет под солнышко – именно об этом своем коварном плане вражина сейчас и думает! А значит – неминуемо отвлечется.
Шаг влево… еще один…
Отбив! Звон! Неплохой меч у него, однако.
…еще шажочек… да-да, под солнышко… Только не поднимать глаза, не смотреть… а теперь – поднять, сделать вид, что ослеп на миг…
Князь резко вскинул голову, тут же ее опустил… и сразу, мгновенно, стремительным выпадом – снизу верх – поразил врага в шею.
Из рассеченной артерии фонтаном брызнула кровь – теплая, алая. Мерзость! Ничего красивого и благородного нет в рукопашной схватке, одна кровь, да лезущие из распоротых животов сизые склизкие кишки, да запах – тошнотворно-приторный запах смерти – тьфу!
Радомир нагнулся, вытирая меч о траву. Больше всего хлопот доставил вожак, с остальными же было кончено, кто б сомневался, князь все рассчитал правильно. Часть вражин бежала, словно совсем уж подлые нидинги, бросив своего вождя – для родового строя вещь невообразимая. Видать, это не были родичи, так, бродники – сброд.
Князь бегло осмотрел своих – кого-то недоставало… Хотонег? Нет, вот он? Линь с Горшенею? Не, близнецы – на холмике, рядом с Миуссом. Мирослав, кажется, ранен – да, и Домуш. И еще трое парней убито. Трое вечно молчаливых словенских парней. Это – дружинники, у местных тоже есть раненые и убитые, война без потерь не бывает.
А вот и тот парень с локонами, бледный, избитый… Убийца Очены. Герой. Здесь – герой, сказать нечего. Завел врагов, держался под пытками… а-а-а, это ж его они и привязали к камню, видать, хотели принести в жертву, да не успели.
– Кня-азь…
Раненый явно хотел общения. Что ж, Радомир был сейчас не вправе ему отказать. Засунув меч в ножны, уселся в траву рядом.
– Ты пойдешь в родные места, князь? – пересиливая боль, тихо спросил убийца… Борич – так, кажется, его звали. А вот тут и брат его младший…
– Да, пойду, – кивнул Рад. – И, очень может быть, еще и вернусь назад. У тебя, верно, есть какая-то просьба?
– Брат… – собравшись с силами, выдохнул раненый. – Возьми с собой брата… путь он… он знает, что сделать. Я… я ему скажу…
– Возьму, – князь поднялся на ноги. – А ты – выздоравливай. И да поможет тебе Господь… и простит.
Поговорив с парнем, Радомир направился к своим: ободрить, похвалить, утешить. Борич же, проводив его взглядом, дополз до убитого Вальдинга, протянув руку, рванул с его пояса бляху с латинской буквицей «V». Оторвал и, мягко улыбаясь, оглянулся, протянул брату:
– Возьми. Там, в наших краях, на реке есть мыс, на полпути, от болота к селению. Старая береза, овражек… Ты вот это… туда, там положи, зарой. Очене. И передай… что я с ней скоро встречусь. Может даже скорее, чем ты дойдешь.
– Не надо, – опустив лохматую голову, всхлипнул Гостой. – Не говори так, брате… Не говори.

Князь с дружиною добрался наконец, до родных мест, стоял уже самый разгар лета. Болотники ушли к Луговым Кулишам, и племя сие еще с весны присматривалось к лесному поселку алчными завидущими глазами – мутил воду перебежавший к Кулишам Влекумер-навий. Радомировых осталось мало, раз в десять меньше, чем Луговых Кулишей – исход борьбы за леса и угодья предвидеть было нетрудно. А потому, вече согласилось с князем – уходить в чужие места. Переселиться, почему бы и нет, ведь не такие уж и далекие предки тоже когда-то сюда переселились? Кстати, под натиском готов, а тех, в свою очередь, тоже кто-то гнал – враги, или, скорее, не дающие пропитания боги.
Ушли. Осенью уже были у Киева перевоза, где князю с княгинею возводили хоромы, а всем его людям предлагалось жилище. С чумой справились, ушел мор и больше покуда не возвращался. Венец бургундов помог – угомонились злобные силы, а может быть, еще помогло и снадобье гуннской воительницы Сарганы. Бисептол, стрептоцид и прочие антибиотики, подробно описанные в книге доктора Юры. Жаль, книгу-то потерял князь! Жаль.
Да, Борич все же выжил, дождался возвращения брата, а ведь был уже не жилец. Видать, помогла-таки Очена-дева.
И еще два события произошли – одно осенью: Хильда сказала мужу, что ждет ребенка. Князь, конечно, обрадовался – и ему все равно было, кто родится – девочка или мальчик, лишь бы здоровый, лишь бы выжил – детская смертность в те времена составляла процентов девяносто, а то и поболе. Кто родится, тот и родится – наследник или наследница. Рад был князь, и дел новых хватало – нужно было срочно организовать оборону от бродников, а по весне – строить на холмах новый град, город у Киева перевоза, Киев. Хватало забот. И лишь иногда все же нет-нет, да и вспоминались бежевая «Победа», старшина Дормидонт Кондратьевич, палатки, песни под гитару у туристского костерка. Вспоминались, а как же? И тогда, что ни говори, а становилось грустно. В такие моменты лишь Хильда умела утешить. Она-то знала о муже все.

И еще одно событие. Оно еще летом случилось. В Паннонии, в славном Аквинкуме-граде, сошел с речной ладьи на пристань невысокий, с небольшой седоватой бородкой, человек, одетый, как римлянин – в две шерстяные туники и светлый дородный плащ. Двое слуг несли за ним сундуки с вещами, сам же приезжий, как и положено свободному человеку, шагал налегке. И он вовсе не походил ни на воина, ни на купца.
Миновав пристань, незнакомец подозвал пробегавшего мимо мальчишку и о чем-то негромко справился.
– Таверна дядюшки Константина? – вскинув глаза, переспросил сорванец. – Так вон она, за углом. Позволь, уважаемый господин, я лично тебя провожу.
В таверне – небольшой, но весьма уютной – к посетителю тут же пожаловал сам хозяин – дородный, чернобородый, с ухмылкою – настоящий трактирщик!
– Вы, я вижу, приезжий. Желаете снять комнату? Вы – купец?
– Нет, – посетитель вежливо улыбнулся. – Я архитектор, строитель, землемер. Меня пригласили письмом и должны бы здесь ждать.
Пожав плечами, трактирщик кивнул на скромно сидевшего в углу человека в длинном темном плаще, судя по длинным волосам, – варвара:
– Сей господин сидит здесь с утра. Не он ли…
Хозяин таверны не успел договорить – варвар уже поднялся, подошел, вежливо кивнул незнакомцу:
– Вы – господин Марий из Капуи?
– Да, это я.
– Меня зовут Варимберт-хе… Можно просто – Варимберт.
– Очень приятно.
– Это я вас пригласил через знакомого негоцианта. Вы, господин Марий, знаете толк в водяных насосах и прочих подобных устройствах?
– Да, да, это моя работа.
– Славно, славно! Идемте же скорее со мной, уважаемый господин Марий, у меня для вас сыщется одно очень интересное и весьма доходное дело. Как говорится – лучше поздно, чем никогда.
– А…
– Обо всем поговорим по пути, уважаемый господин Марий.

Дня через три в ту же таверну снова заглянул незнакомец, и тоже – явно не местный. Только, в отличие от господина Мария, этот был кругленьким живеньким толстячком с этакими реденькими кудряшками. И тоже имел с собой слуг, только побольше, чем у Мария, – трех.
Вошел, подозвал трактирщика:
– Уважаемый, вы…
– А вы – господин Лициний, – угодливо улыбнулся трактирщик. – Специалист по осушению болот из Медиолана?
– Да, мелиорация – моя специальность. А откуда вы меня знаете?
– Про вас уже спрашивали.
– А, стало быть…
– Можно еще вопрос, господин Лициний? Правда ли говорят, что вандалы Гейзериха-рэкса сожгли и разграбили Рим?
Толстячок усмехнулся:
– Да, разграбили. Но, слава Господу, не спалили. А кто меня спрашивал?
– Двое господ. Они и заказали для вас комнату. Один – в голубом плаще, другой – в белом.